Киноманьяк. Дилогия (СИ), стр. 28

— Я — не Джошуа Клейтон, — мне подумалось, насколько глупо это звучит, прямо как в фильме «Без лица», где герою и злодею пересадили их лица. И я попытался поправиться. — То есть я в этом теле, и это тело Джошуа Клейтона. Но я — не он. Я жил в другое время и в другом месте. Я умер в России в две тысячи двадцать шестом, — именно этой датой обрывались мои знания о кино. — Я каскадер. Точнее, я был каскадером. Работал в кино. Прожил… лет сорок или пятьдесят, не помню. Выполнял трюки для фильмов, и во время одного из них упал в море. А потом очнулся в ванной в этом теле.

Я замолчал, давая Крису свыкнуться с этой мыслью.

— Продолжай, — сказал он.

— Ты сам заметил у меня акцент. Я не знаю молитв, понятия не имею, как обращаться к этому вашему Небесному Отцу. Я ни одного мормонского правила не знаю, и вообще не хочу заниматься миссией. Я умер и воскрес тут, в чужом времени и чужом месте.

— То есть, ты попал в тело Джошуа Клейтона? — медленно сказал Крис.

— Да, — кивнул я. — Та проститутка говорила о мормоне, который воскрес. Это я. Меня убили те самые люди в черно-красном.

Крис посмотрел на меня, а потом на его лице появилось понимание. Он сказал:

— Я слышал про такие случаи. Люди выходят из комы и говорят на языках, которых никогда не учили. Или помнят вещи, которых никак не могли знать. Ученые называют это… — он поморщился, явно пытаясь вспомнить слово. — Криптомнезией. Скрытой памятью. Человек когда-то слышал информацию, забыл ее, а потом она всплывает и воспринимается как новая.

Ага. Или мне просто вселили чужую память, прямо как во «Вспомнить все» Пола Верховена.

— Я знаю, что такое криптомнезия, — ответил я.

— Тогда все так и есть, — кивнул он. — Мне кажется, это объяснение не менее вероятно, чем твое. Ты пережил смертельный опыт, тебя чуть не убили. Мозг — сложный орган, и когда человек находится между жизнью и смертью, он может… Конструировать. Создать новую личность, новую историю. Ты в этом не виноват, брат Джошуа. Возможно это Отец Небесный дал тебе, как испытание.

— Я говорю по-русски, Крис, — сказал я. — Джошуа Клейтон из Юты говорил по-русски?

— Нет, только по-английски и на испанском.

А это что за новость? С какого перепуга это?

— Ты же знаешь, перед миссией мы учим второй язык. Может быть, ты общался с кем-то, кто учил русский, присутствовал при этом. И этот язык осел где-то глубоко.

Я посмотрел на него. Объяснение казалось логичным, да только вот я получил новые навыки. А еще я помню конкретные фильмы, которые еще не вышли. «Нечто» Карпентера в восемьдесят втором, «Первая кровь» в том же году, «Терминатор» в восемьдесят четвертом.

Я мог сказать ему об этом, но он все равно не поверит.

— Крис, — сказал я.

— Да?

— Ты мне веришь или нет? — прямо спросил я.

Он посмотрел на меня, подумал немного, после чего сказал:

— Я верю, что ты говоришь правду, но только в том смысле, в каком сам ее понимаешь. Я верю, что ты — не тот Джошуа, которого я знал. То, что с тобой произошло, изменило тебя до неузнаваемости. Но знаешь, что?

— Что? — спросил я.

— Ты — мой друг, — он пожал плечами. — Как бы там ни было. Сперва я тебя испугался, когда увидел в том кинотеатре, думал, что ты расскажешь остальным, донесешь до старших, но… Ты этого не сделал. Ты спас меня от ограбления. А еще ты ничего не сказал по поводу того, что увидел меня в этом баре. Не осудил меня.

Я не нашелся, что ответить. В действительности, его слова говорили сами за себя и в ответе не нуждались.

— Тогда пошли, — решил я. — Идем домой. Завтра будет сложный день, тебе на миссию, а мне на работу.

— Аминь, брат, — ответил он, и мы двинулись в сторону отеля.

Глава 12

Лихорадка пятничной смены

Первая рабочая пятница в «Дариуше» стала для меня настоящим испытанием.

Мне показалось, что смена пролетела за одно короткое и очень напряженное мгновение. Я не расслаблялся ни на секунду: уставшие за неделю посетители присосались к бутылкам сразу же, как только открылись двери. Люди напились так быстро, что уже через полчаса я разнял первую драку — одному отвесил пощечину, второму пригрозил, и оба успокоились.

Я бесконечно перевешивал гарнитуру рации с одного уставшего уха на другое. Динамик верещал минимум пять раз за час — со мной связывался персонал, запрашивая помощь. К барменше приставали, и она подносила к своим желтым напомаженным губам рацию:

— Код синий, бар, — синий означал, что клиенты мешали работать сотрудникам заведения. Я шел к бару, чтобы отвадить излишне осмелевших клиентов от людей по ту сторону стойки.

— Код синий, кухня, — и я шел на кухню, чтобы взять очередного пьяного идиота за шиворот и выволочь его обратно на танцпол.

— Код красный, улица, требуется подкрепление, — слышал я голос Пьера, дежурившего на входе, и сразу же шел к нему, потому что красный — значит драка.

Дрались все подряд, не только маргиналы, но и косящие под творческую богему любители светских разговоров. Пьер не пускал в клуб людей с оружием и тщательно обыскивал каждого, поэтому внутри было безопаснее, чем снаружи.

Иногда я помогал вышибале на входе, и мы вдвоем дубасили дебоширов, решивших, что их должны впустить с пистолетом в кармане или пачкой непонятных таблеток. Пьер же помогал мне внутри.

Обычно подкрепление мы вызывали, когда за границы клуба требовалось вынести больше двух людей за раз — все-таки быстро и эффективно вырубить сразу троих не смог бы никто, и я в том числе. А вдвоем со здоровенным негром — запросто. Иногда только его появление заставляло людей успокоиться. То же касалось и меня — когда я выходил к напарнику, часто особо крикливые уроды тут же замолкали.

Рация слегка шипела и хрустела, но работала громко, поэтому даже самые шумные музыкальные группы не мешали моей работе. Я слышал коллег хорошо и отчетливо.

За одну только пятницу я пропустил четыре удара, и утром тело ломило от вездесущей боли. У меня не было времени, чтобы присесть и отдохнуть, перевести дух. Я носился по заведению как заведенный, разнимая один конфликт за другим. Часто приходилось заходить в туалет.

— Эй, а ну валите отсюда — живо, на выход, — сказал я пушеру, потому что босс ненавидел их и не терпел в своем заведении.

— А то что, копов вызовешь? — сказал долговязый продавец дури, — ты знаешь, с кем имеешь дело? Я из банды, из…

— Да мне плевать, кто ты, — перебил я его, — уходи. Или я сам вынесу тебя отсюда.

Пушер достал из кармана нож, щелкнул кнопкой, и выскочило лезвие. На его лице отразилась улыбка. Его клиенты опасливо расступились.

— Я понял, — хмыкнул я.

Сняв с пояса рацию — ударопрочную «Моторолу МТ500», напоминавшую по весу кирпич, — я без лишних слов ударил ей пушера по руке. Его нож выскочил и упал в раковину, а из сломанного пальца хлынула кровь. Похоже, металлическая рама рации порвала какую-то артерию на кисти. Я тут же ударил рацией еще раз, как дубинкой, ему по носу, и тот с хрустом сломался. Пушер повалился на пол под визги любительниц попудрить носик.

Закрепив рацию обратно на ремне, я пригнулся, взял пушера за майку, обильно залитую кровью, поднял на ноги и пинками по тощей заднице вывел его из заведения.

Неоднократно я злился на Пита, который посоветовал мне эту работу. Но, наверное, в частной охране было бы еще хуже.

Нью-Йорк — странное место. Я думал, что все субкультурщики трутся в своих собственных местах обитания. Но нет, в «Дариуш» ходили все: панки, металлисты, хардкорщики и диско-тусовщики, любители арта и нью-вейва, уличные художники и простые рабочие, уставшие после смены в доках, где они двенадцать часов кряду таскали ящики.

— Отпусти ее, — я с размахом положил ладонь на плечо панка, да так сильно, что у него аж цепи звякнули. Он со своим приятелем зажимал в углу второго этажа хилую девушку в водолазке и клетчатой юбке.

Панки обернулись. Один из них посмотрел на массивную рацию с кровью пушера на ударопрочном пластике, и это как будто бы его урезонило. Но второй только покачал головой с ярко-красной растрепанной прической.