Командир. Трилогия (СИ), стр. 69
Щека саднила от колющей боли. Я не прикладывал руку к щеке, чтобы проверить насколько всё серьёзно. Но солёный привкус на губах ощущался. Я провёл языком и почувствовал небольшую рану на верхней губе.
В это время я с трудом, но вертел головой по сторонам. Должны же были атаковать мессеры нашу пару, но никого не было. Совсем не похоже на «худых».
В кабину по‑прежнему затягивало вонь выхлопных газов. Теперь с ещё большей силой, чем ранее.
Мой ЛаГГ‑3 начало бить мелкой и выматывающей дрожью, от которой слегка начали неметь руки.
Пальцами я продолжал крутить колесо триммера руля высоты. Выкрутил почти до максимума, чтобы хоть немного снять нагрузку.
До линии фронта оставалось уже не так много, но Ведерников продолжал делать свою работу. Он шёл примерно на 200–300 метров выше, выписывая надо мной курсом широкую «восьмёрку» на повышенных оборотах.
Скорость надо было держать не максимальную, чтобы до конца не разбить фонарь. От пробоины уже и так тянулась «паутинка» растрескивания. Но и малая скорость тоже не нужна. Чем быстрее пройдём линию фронта, тем быстрее доставим сведения. Причём у нас мало времени.
Если танковая колонна совершает какой‑то скрытый манёвр и мы её заметили, командование немецкой танковой группы может и поменять свои планы. Надо быстрее доставить сведения.
Ещё и этот объект не выходит из головы. Но в этот момент слева солнце закрыла чья‑то тень.
– Слева, сверху атакуют! – услышал я крик Ведерникова, который проскочил надо мной и открыл огонь.
Тут я увидел, как на меня уже пикирует пара «худых». Визуально и им совсем немного осталось до дальности открытия огня.
Сразу же Валера открыл огонь, и несколько трасс рассекли воздух перед мессерами. Но они же явно не одни.
– Сзади тебя! Сзади! Маневрируй, – продолжал громко кричать Ведерников, а в зеркале заднего вида появились два тёмных силуэта, заходящих в хвост.
Ждать не нужно, а крутить манёвры в виде кадушки или боевых разворотов смертельно. Да ещё и с моим разбитым плексигласом.
Едва толкаю ручку от себя, чтобы приблизиться к земле максимально. Уровень адреналин сразу же стал запредельный, а виски запульсировали с ужасающей скоростью. Даже дыхание перехватило.
Ручку управления отклонил вправо, а педаль влево, и первая очередь прошла мимо. Следом ещё один такой манёвр в другую сторону, и снаряды из пушки прошли буквально рядом с правой консолью крыла.
В этот момент раздался сухой и резкий треск. Будто по деревянному полу ударили тяжёлой палкой.
Я вновь сменил направления, выполняя скольжение. Ещё один залп по мне, и самолёт тряхнуло. ЛаГГ закачался с крыла на крыло, но я его удержал на столь малой высоте.
Ощущение, что пули влетели точно в правую плоскость крыла и в хвостовую часть. В кабину мгновенно ворвался едкий запах горелого пороха и дерева. И в этот момент навстречу мне пронёсся Ведерников, атакую пару мессеров.
Он явно заходил им практически лоб в лоб, иначе бы их было не отогнать. Линия фронта была уже совсем близко.
Я бросил взгляд в зеркала, но никого больше за мной не было. Жиденько как‑то получилось у немцев нас атаковать.
– 18‑й, ответь 88‑му, – запросил я Ведерникова.
Я ещё дважды повторил, но Валера не отвечал.
– Да‑да. Рядом с тобой, – ответил Ведерников.
Я поднял голову и увидел, как надо мной продолжает кружить Як‑1. Неплохо он так разобрался с четырьмя «худыми». Наверняка никого не сбил, но меня защитил.
Я сделал небольшую «горку», чтобы перескочить густой лес в районе реки Вопь. Высота сразу вышла на отметку 250 метров.
Здесь и проходила линия фронта, но столкновения сейчас тут не шли. Зато были видны следы недавних боёв.
Просёлочные дороги изуродованы воронками и полностью забиты повозками беженцев и разбитыми грузовиками.
Ещё раз глянул на приборы, чтобы удостовериться в их нормальных показаниях. Температура воды в норме, стрелка высотомера дёргалась, но при полёте настолько близко к земле и быть не могло по‑другому.
Резко запахло бензином.
Я бросил взгляд на указатель остатка, а затем и на манометр давления топлива. Его стрелка дрожала ещё сильнее, чем на высотомере, и упорно ползла к нулю.
Но что самое плохое – кабину начало заполнять этим самым бензином. Да так, что ноги начали хлюпать в топливе.
Я тут же задержал дыхание. Если вдохнуть пары, можно потом и не прокашляться. Похоже, что один из мессеров пробил мне самый основной из баков – центральный.
Пока ещё есть высота, надо попробовать сбросить фонарь. Я зажал ручку управления коленями, схватился за два красных штыря и с силой рванул их.
В лицо тут же ударила струя ураганного ветра, вытягивая бензиновую смесь. Теперь хотя бы можно дышать.
– 88‑й? Как принял, пересекли линию… Ты чего сделал⁈ – услышал я Ведерникова.
Тут уж совсем не до посадки на аэродроме. Малейшая искра от трассера превратит кабину в камеру крематория.
Воспламенится всё вокруг. Хоть мне и говорили, что ЛаГГ не горит, не хочется именно сейчас это проверять. Я‑то точно могу сгореть!
Надо думать, и думать быстрее, куда садиться. Но точно прямо… здесь!
Из калейдоскопа всей природы Смоленщины, я с одного взгляда выхватил идеальный прямоугольник нескошенного ржаного поля прямо у шоссе.
– Потерпи, потерпи немного, – продолжал мне говорить Ведерников, когда увидел, что я отворачиваю в сторону от Минского шоссе.
Начал снижаться, а скорость быстро сбрасывать до 250 км/ч. В нос по‑прежнему бил удушающий запах бензина.
– Не могу. Сажусь на вынужденную, – громко крикнул я в эфир.
Валера прав в одном – терпеть осталось немного. С учётом всего полёта и столь быстрой течи топлива у меня до полностью сухих баков где‑то минута. Двигатель встанет, и я уже никуда не сяду. Да и возможность вспыхнуть возрастает с каждой секундой.
А тут вот есть поле! И можно попробовать сесть.
Высота уже 100 метров. Фонарь сброшен, ветер вытягивает пары бензина, но ноги по щиколотку в бензине. Такая себе ситуация!
Поле передо мной. Обороты двигателя сбросил, и на указателе сейчас 210 км/ч.
На кран шасси даже не стал смотреть. Это смертельно. Стойки могут зарыться во влажную землю, и самолёт мгновенно скапотирует. Так я и останусь навсегда в кабине.
Я быстро нащупал кнопку выпуска щитков и нажал её. ЛаГГ‑3 начал тормозить интенсивнее. Скорость быстро подошла к отметке 170 км/ч.
Подхожу к самой земле. Кажется, что вот‑вот рожь коснётся фюзеляжа. Высота каких 10–12 метров до верхушек ржи.
Быстро перекрыл пожарный кран, отсекая топливопроводы. Следом отключаю магнето и бортовую сеть.
Двигатель начинает захлёбываться и глохнет. Лопасти винта с металлическим лязгом останавливаются. Вот она, снова звенящая тишина. Гудит только набегающий поток ветра.
Чувствую, как сердце будто остановилось вместе с дыханием.
Высота три метра. Плавно начал брать ручку управления на себя. Самолёт перешёл в горизонт и заскользил, касаясь колосьев ржи.
Скорость продолжала падать. Удерживаю самолёт ровно, чтобы не дать ему опустить нос. Ручку тяну на себя, подводя её к самому животу всё ближе.
Самолёт резко срывается. Ручка вжимается до упора в живот. Удар! Фюзеляж с чудовищным грохотом бьёт по пашне. ЛаГГ дико трясёт, а меня так и норовит выкинуть из кабины.
В кабину летит всё, что есть в поле – земля, пыль и рубленые стебли ржи по переднему стеклу. Я со всей силы упираюсь ногами в педали. Ощущение, что колени вот‑вот хрустнут.
Самолёт ещё немного прокатывается вперёд. Доворачивает влево и замирает. Сверху меня накрыло облаком пыли и сломанных колосьев.
Я начинаю кашлять, но засиживаться в кабине нельзя. Это всё ещё тот самый крематорий, полный бензина. А выхлопные патрубки двигателя всё ещё раскалены добела, и бензин из пробоины уже растекается под днищем.
Одним движением я расстёгиваю ремни, пытаясь хоть что‑то увидеть в пылевом облаке. Адреналин ещё жёстко пульсирует во мне, а вдохнуть не получается. На зубах так и хрустит песок.