Командир. Трилогия (СИ), стр. 65
– Да что я, Степан Акимович⁈ – развёл руками моторист.
В наших боевых условиях, когда острая нехватка рук техсостава, моторист мог и вооружением заниматься, пока специалист в этой области занят другими делами.
– Это ж тебе не кобыла с поводьями, а лента УБС. Ты ж направляющий ролик зараз свернёшь.
– Ну так перекашивает её. Звено тяжёлое, застревает в рукаве… – оправдывался паренёк.
Акимович тяжело вздохнул, сдвинул на затылок пилотку и подошёл к молодому мастеру. Он аккуратно помог парню взять ленту и начал осматривать её.
– Гляди сюды. Она ж у тебя на сухую не пойдёт. Угол подачи какой, бачишь? А ты её вытягиваешь, как того кота за хвост.
Старый механик перехватил ленту. Он смазал направляющие и коротким движением вставил в приёмник. Раздался громкий металлический щелчок.
– Оружие, оно ж дюже ласку любит, да угол точный, – поучал Акимович парня, похлопывая по казённику.
– Эт у вас дядь Стёпа всё так просто.
– Просто мне, потому что я с душой к машине отношусь. Вот как к тебе, сорванцу, так и к ней. А будешь дурную силу прикладывать, то и самолёт от тебя сторониться буде. И самое плохое – может пулемёт в бою клина поймать, и командира нашего по твоей вине собьют. Вразумил?
Молодой парень кивнул и пошёл заниматься уже пушкой ШВАК. Я подошёл вплотную, положив руку на руль высоты.
– Дядь Стёп, а правда, что ваш командир звена Михайлов уже десяток фашистов сбил?
– Дюже гутаришь, малец. Николаич о своих победах не глаголит. Да и сейчас все сбивают, если в живых остаются, – тихо ответил Акимыч.
Ещё немного таких хвалебных речей в мою сторону и я точно покраснею.
Старшина густым слоем промазал края вырезанного места повреждения на фюзеляже. Следом наложил заплатку из свежей авиационной фанеры, которую подогнал точно по размеру, и намертво стянул её небольшими струбцинами.
– Говорят, что он сегодня и вовсе сразу троих сбил. Мол, даже сам Василий Иванович Коровин столько не сбивал. Да и Батя с комиссаром им восхищались за ужином.
– А чего ж не восхищаться? Лейтенант молодой и здраво мыслит. И самолёт старается всегда сберечь. Вон недавно он на одном колесе сел. Всё сделал, чтобы машину сохранить. Вот это человек! – ответил старшина молодому мотористу.
– О, да! Жаль, что его особист забрал куда‑то. Говорят, что арестовали.
– Так, ты уже пургу гутаришь. Никто его не арестовал. Видел я, что Николаич сам в «эмку» сел, а не под охраной.
– Да⁈ Тогда зачем его увезли? Ой и наговорил кто‑то на Михайлова. Такого мужика и под расстрел, – качал головой моторист.
Вот уже и слухи обо мне пошли. Следующим этапом будут легенды и небылицы.
– Добрейших вечеров, труженики, – поздоровался я.
Моторист от неожиданности чуть не прищемил себе пальцы капотом от двигателя, когда вздрогнул от неожиданности.
В этот же момент Акимович повернулся в мою сторону и приветливо махнул рукой.
– Командир, как живой! А мы туточки ленты укладываем. Вот, и раны замазываем. Летать будеть как новенький,
– Тебе доверяю, Акимыч. Что там радиатор?
– Радиатор любо работать будет. Дюже ручаюсь.
Я кивнул и прошёлся вокруг самолёта. Моторист всё это время смотрел на меня с восхищением. Будто перед ним герой из былинных сказок.
– Ты Акимыча слушай. Он ерунду не посоветует. Ну и я буду доволен, что не клинит пушка или пулемёт.
Моторист поправил измазанными руками пилотку и вытянулся в струнку, отдавая мне воинское приветствие. Или, как это называется в текущих документах, «отдал честь».
– Командир, отдохни. День был тяжёлый. Тебе, Николаич, спать трошки осталось, – сказал мне Акимович и я, попрощавшись с мужиками, пошёл в сторону палатки.
Однако, далеко я не ушёл. Меня догнал молодой моторист.
– Товарищ лейтенант, тут вас спрашивали вечером. Раза три приходила. Старшина Донских видел, и я видел. Вот как вас прям.
– Кто приходил? – уточнил я.
– Ну товарищ старший военфельдшер. Наталья Андреевна со своей сумкой приходила и спрашивала вас.
– А чего хотела, не сказала?
– Так… ведь… сами знаете, что старшим в за…
– Можешь не продолжать. Я понял, что ты не спрашивал. Спасибо, боец, – улыбнулся я и отпустил моториста.
Вот ещё и товарищ Рубель меня ищет с сумкой своей. Сегодня я нарасхват.
Через пару минут я был уже рядом с палаткой. Аккуратно откинул жёсткий брезент и бесшумно шагнул внутрь. Внутри, помимо спёртого запаха пота, пахло забористой махоркой.
За столом в центре палатки сидел Коровин. Комэск без верхней одежды, в одном нижнем белье и сутулился над какой‑то бумагой. Его гимнастёрка с петлицами майора висела на спинке стула, а звезда героя переливалась в свете от коптилок стоящих на столе. В зубах у него дымилась зажатая самокрутка, пепел с которой падал прямо на стол.
Василий Иванович повернулся в мою сторону, улыбнулся и подмигнул мне.
– Непотопляемый ты, Андрюха. И тут выкрутился? – спросил Коровин, намекая на мой визит в особый отдел дивизии.
– Не так был страшен вызов в штаб, как вы его все себе представляли, – ответил я и опустился на большой ящик рядом со столом.
– Да уж. Ну ладно, тогда о чём же беседовали? – спросил комэск, продолжая писать на листке бумаги.
– О жизни.
Коровин поднял на меня глаза и улыбнулся, продолжая зажимать в зубах самокрутку.
– Ну я так и думал. Можешь мне не рассказывать. Я тоже видел, куда упал самолёт того немецкого «эксперта». Так что говорить не нужно, зачем так срочно тебя забирали в штаб.
Раз Коровин догадался, то это хорошо. Мне тогда не нужно будет твёрдо стоять на своём и не рассказывать.
– Так, я закончил, – произнёс Василий Иванович и с нажимом вывел химическим карандашом последнюю строку на тетрадном листе.
Только сейчас я заметил, что находилось перед комэском на краю топографической карты. Это была маленькая кучка вещей – всё, что осталось от сержанта Евгения Вихрова и двух других погибших сегодня лётчиков нашего полка.
– Написал родным Петрова. Не стал, как в официальной похоронке писать. Рассказал в письме, что бился он как… как зверь в общем. Ну и что отомстим.
Я внимательно рассмотрел личные вещи погибших.
– Немного нажили ребята, – тихо сказал я, смотря на личные вещи ребят, аккуратно сложенные в три стопки.
У кого‑то была стопка домашних писем, туго перевязанных ниткой, кто‑то хранил у себя том «Как закалялась сталь» Островского. У Вихрова вещей тоже было немного. Это были блокнот со справочными данными, неотправленные полученные письма. А поверх всего этого лежала небольшая фотография смеющейся темноволосой девушки, бережно обёрнутая в тонкую кальку.
– Его невеста? – спросил у меня комэск.
– Говорил, что девушка. В Москве она у него.
Коровин кивнул и затушил самокрутку. Щека комэска нервно дёрнулась. Он молча дотянулся до пустой койки Вихрова, взял его застиранную пилотку и бережно накрыл вещи.
– Нас мало осталось. Был 21 борт, а на текущую минуту осталось 12 в строю. Ещё и 7 лётчиков потеряли за эти дни, – сказал Василий Иванович.
– А враг рвётся к Москве.
– Думаю, Андрюха, что скоро и мы перебазируемся отсюда. Хоть у нас и получается задавать немцам взбучки, но у них пока перевес. Так что нас ждут тяжёлые дни. А может, и месяцы. Отдыхай, – сказал Коровин, встал со своего места и пошёл спать.
Я быстро разделся и тоже отправился к своей кровати. Рядом была койка Вихрова, которая теперь будет пустовать. Как и ещё несколько кроватей в нашей палатке.
Только лёг на топчан, как меня пробили воспоминания. Будто что‑то хотел сделать очень важное. Бросив взгляд на письма на столе, я вспомнил.
– Письмо, – прошептал я и встал с топчана.
Кровать громко скрипнула, разбудив ещё не успевшего глубоко провалиться в сон Коровина.
– Ты чего, Андрюха? – шепнул он, видя, как я встал и полез в свой вещмешок.
– За письмо своё вспомнил. Прочитаю перед сном.
– Пф! Это то, с которым ты ещё до войны таскался? Каждый день перечитывал и всем его пересказывал. Я даже помню, что оно тебе из Горького пришло.