Командир. Трилогия (СИ), стр. 54

После этого я выключил радиостанцию и заруливал уже только под гул двигателя моего ЛаГГа. Акимович поруководил мной на заруливании и в установленном месте показал, чтобы я выключался.

Я сбросил газ, перекрыл пожарный кран и выключил зажигание. Винт прокрутился и постепенно замер на месте. Фонарь я открыл ещё на заруливании, так что мне было слышно, как потрескивает остывающий металл, даже несмотря на гул двигателей других самолётов.

Я стянул шлемофон и спрыгнул из кабины. Приземлившись на сухую траву, я почувствовал, насколько ноги после двух часов напряжения стали ватными. От фюзеляжа несло пороховой гарью и сладковатым запахом лака, который до сих пор не выветрился.

Старшина Степан Акимович стоял рядом с крылом, держа в руке железное ведро с водой.

— Ополоснуться? — спросил я.

— Ты ведь дюже вспотел, Николаич. Вот для смытия рабочих… жидкостей, — улыбнулся Донских.

Я положил на крыло шлемофон и снял с себя верх одежды, оставаясь с голым торсом. Акимович аккуратно полил на меня прохладную воду из ведра, которая на солнце слегка нагрелась. Ощущение непередаваемые! Как в речке искупался.

— Эх! Хорошо! — воскликнул я.

— Вытирайся, сынок, — сказал старшина и подал мне полотенце.

Пока я вытирался, Акимович с прищуром оглядывал самолёт. Посмотреть было на что. На фюзеляже красовалась одна большая и несколько маленьких пробоин. Так что работы у Степана Акимовича прибавилось.

— Дюже досталось, Николаич?

— Досталось, Акимыч, но терпимо. По мелочам, но самолёт сыпется. Зови моториста. Двигатель давай смотреть.

Старшина подошёл к носовой части и открыл капот. Он крикнул кому-то из техников, сидящих под деревьями.

Я вытер лицо, накинул полотенце на шею и подошёл к капоту.

— Во-первых, температурный режим. Свыше двух с половиной тысяч оборотов даю — вода и масло мгновенно к сотне ползут.

Моторист молча кивнул и пошёл за своим ящиком с инструментами.

Я наклонился под фюзеляж, указывая на туннель водорадиатора.

— Думаю, что заслонка радиатора до конца не открывается. Трос управления в кабине я на себя до упора тяну, а она только наполовину уходит. На боевом развороте греюсь до предела.

Акимович тоже присел на корточки, заглядывая в маслянистую темноту воздухозаборника. Он достал свой блокнот для записей и что-то в нём записал.

— Не сдюживает он нашей работы.

— А надо, чтобы сдюживал. Других самолётов у нас нет, — сказал я Акимовичу.

— Трошки остынет и сделаем. Завтра будет открывать настежь. Что ещё худо в машине?

Мы обошли самолёт и встали перед винтом. Я же показал на один из пулемётов в носовой части.

— Пушка ШВАК отработала чисто, правый пулемёт тоже. А левый половину ленты выплюнул и замолчал. Я трос перезарядки дёргал, аж руки сбил. Впечатление такое, что гильзу не выбросило.

Акимович достал из кармана комбинезона замасленную отвёртку и задумчиво почесал переносицу.

— Никак пылюку не терпит. Разберём, промоем керосином всё до винтика, нехай блестит. Если зуб экстрактора сломан, новый поставлю. У нас с подбитой машины в загашнике припрятан.

— Хорошо, — ответил я и сощурился от головной боли.

Давно так не болела. С того самого момента, как очнулся в теле предшественника. Может надышался газов в кабине? Там постоянно «выхлоп» после стрельбы.

— Ты чего такой, Николаич? — спросил старшина.

— Голова трещит. От жары может?

— Устал ты, командир. Вот у тебя и раскалывается голова.

Он заботливо, как настоящего коня, гладил ЛаГГ по деревянному борту. Любит Донских нашего «бойца». Кто бы что ни говорил, а у самолёта есть душа.

— Иди, командир, поешь да ложись спать.

Я благодарно кивнул, накинул на себя гимнастёрку и побрёл в сторону командного пункта.

Сделав несколько шагов, я остановился и начал массировать виски. И правда у меня чего-то под вечер голова разболелась.

Я расправил нательную рубашку и собирался её надеть, как меня отвлекли:

— Вот и вы! Теперь я вас пойма… ой! — выскочила из-за дерева товарищ Рубель.

Она шагнула мне наперерез, сжимая в руке свою медицинскую сумку. Только она набрала в грудь воздуха, как тут же осеклась.

Щёки девушки мгновенно покраснели. В 1941 году нравы были куда строже, но передо мной же доктор. Она эти голые мужские тела должна была видеть каждый день по нескольку десятков раз.

— Товарищ лейтенант, почему вы в таком… неуставном виде? — звонко произнесла Рубель, стараясь смотреть исключительно на верхушку ближайшей сосны.

— А что, разве вышел приказ наркома обороны, запрещающий лётному составу загорать?

— Нет, товарищ Михайлов.

Девушка перевела на меня взгляд. Глаза у неё красивые — ярко-голубые. А под уставным беретом краснели уши.

Так невинно и по-детски мило выглядело её смущение. Даже я не сдержал улыбки, смотря на это прекрасное создание.

— У вас же явная интоксикация угарным газом! Глаза красные, зрачки расширены, грушевидный тремор пальцев… Да вы бледный!

Ох уже эти молодые и неопытные доктора. Видимо, это девушка была призвана в армию совсем недавно. На вид ей не больше 22–23 лет.

Пока старший военфельдшер, как самая среднестатистическая девушка, копошилась в своей сумке, я пытался её успокоить.

— Это загар такой, местный, девушка. А в кабине у меня не газы, а сплошной чистый кислород. Вы не знали, что мотор М-105П работает исключительно на фиалках? — улыбнулся я.

— Дошутитесь у меня, Михайлов. Я вам сейчас эти фиалки устрою в штабе у майора Резникова. И наденьте рубаху! Вы же командир Красной Армии, а не античная статуя.

Я лишь слабо улыбнулся и начал медленно надевать белую «нателку». Спорить с медициной сил уже не было.

После того как я надел нательную рубашку, военфельдшер мне сразу же к носу преподнесла ватку с нашатырём. У меня тут же зрение улучшилось.

— Сейчас чай с сахаром и отдых. Вам завтра в воздух. Вашему командиру я всё передам, — сказала Рубель, взяв мою руку и начав мерить пульс.

Давно я не видел таких суровых докторов. И как она вообще к нам сюда попала⁈ Ведь могла бы и в каком-нибудь госпитале служить, но нет. Сразу практически на передовую.

— Товарищ старший военфельдшер, а имя у вас есть? Или только звание и должность, — уточнил я, пока Рубель своими нежными пальцами закончила щупать моё запястье.

Девушка только фыркнула, достала небольшой термос и налила в него… чай. Вот это я понимаю сервис!

— Есть у меня имя — Наталья Андреевна, — представилась девушка.

— А меня Андрей зовут.

Товарищ Рубель подняла на меня глаза и скромно улыбнулась. Я попил сладкого чая и вернул кружку доктору.

— Вам лучше? — спросила Наталья Андреевна.

— Конечно. Большое вам спасибо. Кстати, у меня к вам…

— Это хорошо, что вы мне напомнили! У меня к вам предостережение, товарищ лейтенант. Если будете саботировать лечение, я прикажу санитарам расчехлить кружку Эсмарха. Устрою вам такую клизму и глубокое промывание организма, что вы немецкие зенитки будете вспоминать как лёгкое недоразумение. Думаю, мы поняли друг друга. Отдыхайте, — сказала Рубель, убрала термос в сумку и ушла дальше.

Когда Наталья Андреевна скрылась за одним из самолётов, ко мне подошёл Коровин.

— Устал? — спросил он, стягивая с себя шлемофон.

— Как обычно. Но мне уже дали и нашатыря, и чая, и отворот-поворот, — улыбнулся я.

— Да, наш врач — девушка серьёзная. Вчера хотела меня отстранить. Мол, слишком устали вы, товарищ капитан. — Да я не стал слушать. В кабину запрыгнул и улетел. Так она меня с вылета дождалась! Да как!

Похоже, что и мой комэска попал под раздачу Рубель.

— Как ты выкрутился, командир? — спросил я.

— Никак. Пришлось и нашатырь нюхать, и давление мерить, и от Бати выслушивать. Якобы я в бою могу сознание потерять, если ватку сейчас не понюхаю, — отмахнулся Коровин.

Я подождал пока комэска умоется, и мы пошли с ним на ужин. Василий Иванович по дороге в столовую был в своём репертуаре. Он и мессеров крыл благим матом, и про коллег наших не забывал из полка на Як-1.