Командир. Трилогия (СИ), стр. 109
– 88‑й, за вами идём, – сказал Артемьев, называя мой позывной.
– Понял тебя, 23‑й.
Перед вылетом мне предложили придумать себе словесный позывной, но пока что я не сподобился на выдумки. Пускай пока будет 88‑й.
– Скорость держим 330, – произнёс я в эфир.
Погода стояла хмурая. Тяжёлые, свинцовые облака висели на высоте 400 метров. Так что нам пришлось лететь на высоте 200–250 метров.
Навигацию в таких условиях приходилось вести по наземным ориентирам. На правом колене я уже закрепил планшет с полётной картой.
Главным ориентиром для нас была железная дорога, тянущаяся на юг, в сторону Орла и Курска. Я постоянно сверял курс по компасу КИ‑10 и засекал время по бортовым часам.
Внизу проносились унылые осенние пейзажи. Вокруг были пожелтевшие перелески, раскисшие от дождей грунтовые дороги и серые нити рек.
Расстояние от Тулы до Льгова по прямой составляло около 320 километров. Так что с учётом всех отворотов, маршрут занял у нас ровно пятьдесят пять минут. Вскоре и погода улучшилась. Облачность была теперь не такая низкая, и впереди показались рельсы крупного железнодорожного узла и извилистое русло реки Сейм.
В этот момент я заметил, насколько улучшилась погода.
– 88‑й, облачность поднялась, – сказал в эфир Артемьев.
– Вижу, 23‑й, – ответил я.
Воздушное пространство над Льговом охранялось серьёзно. Всё же, здесь узловая железнодорожная станция и удары немецкой авиации были не редкостью. Так что надо было себя обозначить.
– Пасека, я 88‑й, на связь, – запросил я дежурного по старту на аэродроме Льгов.
Его вполне могло не быть, но меня тогда должны были слышать ПВОшники. Я предусмотрительно выстрелил зелёную ракету, чтобы обозначить себя.
– Пасека, я 88‑й. Подхожу к вам на 200 метрах. Четыре единицы, – повторил я.
Но ответа никакого. Я уже и решил сделать три крена, чтобы дать условный сигнал зенитчикам. На всякий случай, станцию мы начали обходить с юга. Всякое может быть.
В кабине по‑прежнему был слышен монотонный рёв двигателя М‑105П, а стрелки приборов мелко дрожали. Я смотрел по сторонам, вращая головой постоянно и пытаясь заметить нестыковки в этой безмятежности.
И в этот момент я бросил взгляд вниз. Именно вправо, где была узловая станция.
– Манёвр! Справа атакуют! – громко произнёс я в эфир, отворачивая влево к земле.
Следом за мной пошёл и Пупкин.
Одна вспышка, вторая… следом ещё несколько. Снизу потянулись яркие пунктиры трассеров.
Я выполнил скольжение, чтобы уйти с линии огня. А снаряды и пули так и продолжали пролетать мимо. Несколько трассеров прошли совсем рядом с кабиной.
В этот момент где‑то надо мной беззвучно вспухли два грязно‑жёлтых облака разрывов. Но слишком высоко.
– Командир, слева! Нас не видят, что ли! – громко крикнул мне Артемьев.
Трассеры от пулемётов пронеслись буквально в метре над прозрачным козырьком фонаря.
– Пасека, вашу мать! Свои! Свои говорю! – громко крикнул я в эфир.
Но тут я поднял голову вновь вверх. Из тонкой облачности, с высоты 1500–2000 пикировал Юнкерс. Прямиком на железнодорожную станцию.
Глава 27
Двигатель монотонно продолжал реветь. В наушниках шлемофона стоял треск, через который пробивался громкий голос Артемьева.
– 88‑й, «лаптёжники»! Пикируют! – докладывал Сергей Борисович.
Я видел сквозь рваную пелену перистых облаков, как продолжал валиться Ju‑87. Его силуэт с изломанными крыльями и неубирающимися шасси спутать было нельзя.
Высота у него была не более 800 метров. Он уже шёл к земле, пикируя под большим углом к земной поверхности. И с каждым мгновением нарастал звук сирен, установленных на стойках шасси Юнкерса. Даже через гул двигателя этот вой было слышно в кабине.
Перехватить этот «пикировщик» в такой момент было невозможно. Зенитчики били из своих счетверённых пулемётных установок и 37 мм зенитных пушек 61‑К. От них тянулись десятки «пунктиров» трассеров, которые сплетались в единую сеть. Огонь вели с крыш строений, с земляных насыпей и, даже с одного из бронепоездов на станции.
Но уж слишком большая скорость была у Юнкерса.
В разрывах облачности я увидел ещё несколько приближающихся пикировщиков.
Надо решать быстрее, иначе Ju‑87 встанут вкруг и поочерёдно начнут атаковать. Этот «лаптёжник» точно не один. Следом за ним будет ещё минимум 10–11 таких же бомбардировщиков. И над всей этой группой однозначно ещё висит звено, а то и больше, мессеров.
Надо им сломать строй как можно быстрее.
У меня с Пупкиным высота 250 метров, а у второй пары 1000. Они от нас далеко и тоже не успеют перехватить Юнкерс в таком отвесном пикировании.
Надо разделяться. И раз мы со второй парой разошлись по высоте, кого и куда отправить – выбор очевиден.
– 37‑й, вправо. Паашли! – проговорил я, называя позывной Васи.
В этот момент я отвернул самолёт в направлении Юнкерса и начал прицеливаться. Ловить его надо на выходе из пикирования и «под брюхо». Как раз тогда, когда на самого немецкого лётчика будет действовать перегрузка, а его стрелок не будет нас видеть.
– 23‑й, левым разворотом уходи вверх, за облака. Ломаем им строй! – проговорил я в эфир, передавая команду Артемьеву.
– Понял, пошли влево! – услышал я голос Борисовича в наушниках, а сам едва не попал под очередь из пулемёта с земли.
Следом ударили и зенитные пушки. Трассеры пролетели мимо, пройдя рядом с кабиной, издав свист и шипение. В горячке боя парни на земле не особо церемонились, кто свои, а кто чужие.
В зеркале заднего вида я увидел, как Вася довернул истребитель, держась за мной и стараясь не отстать.
Скорость на указателе «вздрагивала» на отметке 450 км/ч. Я до упора двинул вперёд рычаг управления двигателем. Обороты на приборе выросли до 2600.
Я уже вывел свой ЛаГГ на нужный курс, а тяжёлый «лаптёжник» только что бросил бомбу. Видно, как от него отделилась тёмная «капля».
Он уже начал проседать и медленно стал выходить из пикирования. Я начал выравнивать нос самолёта, чтобы попасть в Юнкерс.
«Лаптёжник» уже совсем близко к прицельной сетке. Инерция от разворота прижала меня влево. Я почувствовал, как по спине скатывались капли пота.
Немец задрал нос. Его скорость резко падала. Дистанция была всё меньше. А под удар пилот Юнкерса уже практически подставил своё «брюхо».
350… 250… 150. Лётчик Юнкерса сейчас придавлен к креслу перегрузкой, а стрелок нас просто не видит.
Дистанция сто метров. Пора!
Я нажал гашетки на ручке управления. ЛаГГ‑3 содрогнулся от вибрации, когда залпом выстрелили 20‑мм пушка ШВАК и крупнокалиберный пулемёт.
Словно в замедленной съёмке снаряды начали попадать в фюзеляж Ju‑87 и разрушать его радиатор. От «пикировщика» отлетела часть крыла, и появился густой белый шлейф.
– Влево‑влево! – услышал я крик Пупкина в эфире, когда начал отворачивать в сторону от сбитого самолёта.
Смотреть на разваливающийся в воздухе Юнкерс не было времени. Я резко увёл самолёт в сторону от столкновения с обломками.
Вася же оторвался от меня и ушёл не влево, а вправо. Я быстро повернул голову и увидел, как он выполнил отворот и чуть вновь не вошёл в зону зенитного огня.
– 37‑й, не отставай! Догоняй, – повторил я в эфир.
Под кромкой облаков видно, как начали вспухать чёрные клубы разрывов от зенитных орудий.
Но в этот же момент вновь пришлось уйти от огненных обломков, упавших сверху. Ручку управления я отклонил влево, чуть было не встретившись с консолью крыла Юнкерса.
– 23‑й, сбили одного. Только не вижу, куда упал, – произнёс Артемьев.
– Ви… жу. Упал, – ответил я ему, выравнивая самолёт после столь резкого манёвра.
Следом ещё один Юнкерс появился выше и справа от меня. Но он под самой кромкой облаков более чем на 2000 метров. Однако, «лаптёжник» пикировать не стал, а сбросил бомбу с горизонтального полёта. Эта огромная «капля» пролетела совсем недалеко от меня и разорвалась где‑то в лесу, а сам он ушёл в сторону. Догонять его не было смысла.