Мастер билдов. Дилогия (СИ), стр. 84
Я смотрел на всю эту поляну монстров и понимал, что это, вообще‑то, какой‑то чит. Именно здесь и сейчас я могу нагонять маной закалку, лечить слой и повторять снова. Но ведь я собирался уходить, причем, как можно быстрее.
А пока я лежал на камнях, смотрел в небо и переваривал. В прямом смысле переваривал, потому что от десятого зерна меня всё ещё мутило. Практика показала, что употреблять зёрна я теперь могу с перерывом в три‑четыре часа, а иначе меня просто скручивало спазмами, причем сразу всё тело.
Сайрус ведь бросил «взрыв Ци» на восьмидесяти процентах. Восемьдесят – и всё, дальше не пошёл, переключился на новое. Я тогда чуть не подавился от возмущения. Разгильдяй, думал я. Человек с таким потенциалом и так его просрать… Я ему даже вслух что‑то говорил про то, что до сотни надо доводить обязательно, и он посмотрел на меня так, как смотрят на ребёнка, который объясняет взрослому, как этот мир устроен.
Если он всю жизнь качался форсированно, а судя по его навыкам, охотился он всегда, а не медитировал, работая своей Ци, значит, у него сейчас в слоях та же самая паутина. Интересно, он знает о ней и о способе лечения? Хотя, конечно, сейчас всё вставало на свои места. Люди наверняка знают, да и Корн, вероятно, тоже, ведь он говорил прямо, что форсированная закалка калечит. А лекарство такое, что позволить его себе могут только богатеи – и те наверняка никому не рассказывают о скрытых свойствах слоёв на высокой закалке.
Тварь я заметил случайно, уже под вечер, когда собирался спускаться со стены.
Далеко на юге, за стеной, в сухой траве что‑то шевельнулось. Я замер и стал смотреть.
Одна мелкая тварь, метрах в четырёхстах, и я даже не разобрал, что это. То ли гончая, то ли что‑то еще меньше. Прошла мимо, никуда не сворачивая, и скрылась в балке.
А в голове живо возникла картинка – вот такая же не проходит мимо, а сворачивает к пролому. Заходит внутрь. Задевает крайнего ящера. Ящер дёргается, попадает в соседа, тот в следующего, и через десять секунд встаёт вся волна. А вместе с волной поднимается B‑ранговый со второй линии домов, тот, на который я стараюсь не смотреть. Наверно, до тех пор защищало только то, что твари идут с севера, на севере костегребни, а к ним нормальные монстры не приближаются.
И то, что никто не наведался сюда до сих пор, наверняка просто удача. А удача имеет свойство кончаться.
Со стены я спустился уже на закате и пошёл через город, и путь у меня лежал мимо квартала магов.
Туша Царя ни капли не изменилась за последнюю неделю – стазис, конечно, творит чудеса. Как лежала на боку, так и лежит. И глефа и посох без навершия тоже, разумеется, никуда не делись.
Арсенальная глефа висела у меня за спиной весь день и, честно говоря, почти не мешала: два с небольшим метра ясеня и лезвие с ладонь шириной, килограммов пять. Так что за царскую я взялся уверенно.
И чуть не уронил её себе на ногу.
Их и глефами‑то называть вместе неловко. Три метра. Цельнометаллическое древко, похожее на гриф от штанги, только толщиной в моё предплечье и на конце полуметровая секира.
Полностью разгрузившись, я понял, что даже поднять с земли её не могу. Разве что ухватиться за один конец и волочь за собой. Прошёл так шагов десять и понял, что имел в виду Сайрус, говоря «не унесу». Потому что посох был вообще не легче, разве что самую малость. А он тогда его одной рукой поднял, охренеть…
Нет, я не смогу их забрать в Дельт. Я их вообще никуда не смогу забрать.
Вот тут я и вспомнил про инвентарь. Со всей возможной нежностью.
В игре это была бы строчка с иконкой и весом ноль. Я, кстати, такой глефы в игре ни разу в руках и не держал – оружие боссов не падало никогда, только зёрна, и я всю жизнь считал это скупостью разработчиков. Хотя артефакты, конечно, встречались, но больше в сундуках боссов, и редко.
Оставить их лежать на виду я тоже не мог, и вот тут причина была уже не в жадности.
Царь тащил обе эти штуки через весь разлом. Он не бросил их, когда шёл через город, полный людей и полез сюда за навершием посоха.
И сейчас, в этом же городе стоит B‑ранговый вожак, который однажды проснётся. И когда он проснётся, наверняка может пройтись по городу в поиске артефактов.
Так что я потратил на это остаток вечера. Делал двадцать‑тридцать шагов, упираясь всем весом пятками в землю, и делал привал. Понял, что далеко не утащу и не придумал ничего лучше, кроме как закинуть их по очереди в дом мага, где нашёл книгу с барсуком. Тот был недалеко, открыт, и в пыли. Пол там был на удивление крепкий, потому что, когда я разок уронил глефу, думал, сломает, ан нет.
В пыли отпечатались мои следы, борозды от древка и места, где я садился отдыхать. Пришлось выйти, наломать веток в саду и полчаса вылизывать за собой всю комнату задом наперёд, до самого порога, чувствуя себя полным идиотом.
К Ашеру я пришёл уже к ночи, весь в пыли, и с порога сказал:
– Со дня на день тут случится трындец.
Старик поставил передо мной миску, как будто я сказал «дождь собирается».
– Ешь.
– Ашер. Я видел тварь. За южной стеной, живую, она шла в четырёхстах шагах от пролома. Они снова бегают. Стоит одной забежать в город, и они все проснутся.
– Знаю, – сказал он.
– Тогда пойдёмте со мной.
Он не ответил, а я начал перечислять. Что в Дельте безопаснее. Что здесь рано или поздно кончится еда, но не кончатся проблемы, и что будет совершенно не с кем разговаривать.
Он слушал очень внимательно и на каждый довод отвечал спокойно и по существу, что в принципе сводилось к тому, что ему уже глубоко фиолетово и уходить он отсюда не собирается.
– Слушайте. Вы ведь жили так долго. Давайте поживём ещё немного и насолим Ориону напоследок. Вы же его переживать собирались, я помню. А я с ним как‑никак связан, – показал я руку, где уже не было татуировки, – и всё что вы знаете может пригодиться.
И он загорелся.
Вот честное слово, я это видел. У старика на секунду выпрямилась спина, и в глазах что‑то вспыхнуло – быстрое, злое и очень молодое, совсем не подходящее человеку, который третью тысячу лет без особого удовольствия топчет землю. Он даже вдохнул, чтобы что‑то сказать.
А потом выдохнул и не сказал.
– Ешь, Рэй. Остынет.
И я отчетливо понял, он остаётся, и я его не переубедил, и переубедить не смогу, и дело вообще не в доводах. Он не то, чтобы не хочет уходить. Он как будто отвечает на другой вопрос, и ответ этот я не услышу, даже если просижу тут до утра.
Раннее утро застало меня за сортировкой добычи. Жадность вопила, что мне всё это нужно до зарезу, а здравый смысл пытался напомнить, что спина у меня, вообще‑то, не казенная. И руки тоже.
Полсотни килограммов я по городу дотащил. Месяц по тракту, в хорошем темпе – вообще никак. Так что, резал по живому.
Кольчуга легла на стол первой, и я минут десять над ней стоял. Тяжёлая, дорогая, и, по моим расчётам, ровно то, что мне нужно: тонкие кольца сидят под плёнкой и возврату не мешают. Красивая идея.
Только идея эта требует носить её на голое тело, а вчера мне очень наглядно показали, что бывает, когда доспех продавливают внутрь. Я до сих пор помню вмятины на сегментах наруча – а наруч, между прочим, выдержал. Кольчуга бы не выдержала.
Пришлось признать очевидное: пока у меня нет ничего, что можно надеть под кольца и не потерять при этом три миллиметра, кольчуга это просто десять килограммов металла, которые мне придется тащить очень далеко.
Дальше пошло легче. Один комплект одежды надел сразу, один забрал. Сапоги одна пара, вторую Ашеру, по комплекции мы похожи. Кольчугу и стёганку туда же, старику, пусть лежат, вдруг решит дать последний бой. Два копья из трёх – ему же.
С древковым вышло интереснее всего.
Арсенальную глефу я вчера тащил как трофей и всерьёз собирался с ней работать. А с утра вышел во двор, размялся и понял, что уже не собираюсь.
Она красивая, она рубит, и она мне не подходит. Лезвие длинное и тяжёлое, оно всё время норовит увести кисть, а замах у неё такой, что после промаха я секунду стою нараспашку и ничего не могу сделать. Я дважды за десять минут чуть не подрубил себе ногу. Для человека, который держит противника на дистанции и ждёт, когда тот подставится, это не оружие, а способ покалечиться самому.