Мастер билдов. Дилогия (СИ), стр. 76

Я выдохнул.

– Вы живёте тут дольше всех. В городе магов. И я, если честно, вообще не знаю, кто вы. Может… может, вы и сам маг?

Вот. Сказал. И услышал со стороны, как это звучит целиком – от «я из другого мира» до надежды, что лавочник окажется тайным архимагом на пенсии.

Старик молчал долго.

– Не маг я, парень, – сказал он наконец. – И ману твою я не вижу. Как и ты её не видишь. Что там у тебя в руке творится, правильно ты делаешь или гробишь себя – этого я тебе не скажу. Никогда не скажу. Не учили меня такому.

Ну да. Ну конечно. Надежда сдохла. Помянем.

– Понял, – сказал я. – Извините. Бред и есть бред.

– Но, – сказал старик.

Я поднял голову.

– Я под этим окном сижу дольше, чем ты можешь себе представить. А вот там, через площадь, – он мотнул подбородком, – в моей молодости каждую весну детям ставили первый круг. Их со всего города приводили, и с окрестных деревень тоже, у кого хватало дурости и желания. Маг садится с ребёнком, и сидят они там иногда полдня. Я это видел столько раз, что со счёту сбился где‑то на второй сотне.

Я замер. Детям на площади? В игре надо было платить взнос в академию магии, чтобы получить первый круг, а дальше система прогресс‑баров и кристаллов. Он говорит про что‑то совсем архаичное (так сколько же ему всё‑таки лет?). И это звучало как хорошая новость. Игровой метод в любом случае был недоступен.

– Видел, что маг при этом говорит и в каком порядке ведёт. Где можно поторопить, а где нельзя и почему. А ещё за кристаллами ко мне ходил весь город, и маги при мне языки не держали – лавочник же не человек, лавочник это мебель. Наслушался я за прилавком такого, что тебе за десять жизней не рассказать.

Он помолчал.

– Перескажу тебе всё, что осело. До последнего слова, и по десять раз, если надо. Но складывать это в себе будешь сам. Другого у меня для тебя нет.

Негусто, с одной стороны. А с другой, чужие описания – это тоже данные. И они могут оказаться гораздо ценнее тех, что написано в умных книгах. Но, возможно, и опаснее – что подходит ребёнку с чистым телом, не факт, что подойдёт взрослому воину Ци с ядром, в котором уже есть два слоя.

– Годится, – сказал я. – Что взамен? Денег у меня немного, но я могу работать, могу еду добывать, могу…

– За одно, – перебил старик.

– Ну?

Я приготовился к чему угодно. К службе, к работе по лавке, к «выведешь меня из города, когда твари придут». А что вторая волна монстров будет, я не сомневался.

– Обещай мне, – сказал он, и его голос стал тише, – что ты ему не поверишь. Никогда. Что бы он тебе ни предложил. Как бы разумно это ни звучало. Как бы ни выходило, что по‑другому никак. Он ведь не с угрозой придёт, парень. Угрозы – это для дураков. Он придёт с одолжением. И вот когда придёт с одолжением – плюнь и уходи.

Я смотрел на него и не понимал, откуда в старом лавочнике столько… Боли? Это не было похоже на «не люблю я эту власть». Это было личное, старое и промёрзшее насквозь.

– Ну так это вообще легко, – я пожал плечами. – Я его и так, мягко говоря, недолюбливаю. Выдернул меня из моей жизни, испортил руку и оставил в пустом городе подыхать. Доверять ему? Да я при встрече…

– Легко, – перебил старик. – Слишком легко ты соглашаешься.

Он поднялся из‑за прилавка и пошёл к столу, где стоял горшок с кашей.

– Ты думаешь, что знаешь, кого ненавидишь. А ты его не знаешь. – Он снял с гвоздя тряпку, взялся за крышку. – Знаешь, ведь раньше все эти кристаллы были моими, по наследству. Но пятьсот лет назад, может, больше, ко мне пришёл Орион.

Старик ушёл в мысли, а я затаил дыхание. Пятьсот лет⁈ Кристаллы по наследству⁈

– И сказал мне так: я сотни лет в одиночку держу разломы. Один. Без смены, без отдыха, без единого человека, который меня подменит. Всё это время, пока ты, старик, живёшь себе в удовольствие.

Он аккуратно приподнял крышку, посмотрел внутрь, поставил обратно.

– И потом добавил. Помогать не хочешь – не помогай, я не прошу. Но не мешай. Хватит сидеть на добре, которое миру будет полезно.

– И всё? – не понял я. – Это ведь не угроза даже.

– Это хуже, – сказал старик. – Потому что он прав, парень. Вот в чём вся мерзость: он ни разу в жизни мне не соврал. По крайней мере, я его на лжи не поймал. Он действительно держит. Действительно один. Что я ему на это скажу? Что мне мои кристаллы дороже, чем весь мир? Что я устал раздавать наследие своего отца за жалкие деньги?

Он помолчал.

– Он у меня ничего не отнимал. Он мне разрешил ими торговать. Открыл портал, вытащил меня с края света, куда я забился. Вернул меня сюда же, в мою же лавку. В лавку отца. И теперь это моя лавка и товар принадлежащий республике, который мне милостиво позволено продавать. И знаешь, что самое поганое? Я тогда даже спасибо сказал. Понял, что был слишком эгоистичен. И снова начал продавать костыли.

Меня продрало холодной злостью. Я живо себе представил, как он ко мне приходит, говорит что‑то о том, что только я могу ему помочь в борьбе с разломами. Да я его просто нафиг пошлю. Я не просил сюда меня затаскивать, и в избранные не нанимался. Терпеть не могу манипуляции, так что по поводу выполнения обещания я не переживал.

– А ведь я его ребёнком помню, – процедил старик сквозь зубы, и вот тут в голосе у него впервые прорезалось что‑то живое, злое. – Мальчишкой. Тощим, сопливым, с этими его вечными книжками. Двенадцать кругов, надо же. Весь мир на цыпочках ходит и пальцем в небо тычет. – Он усмехнулся. – По нынешним меркам – да, серьёзно. Кто восьмой возьмёт, тот уже легенда. Только это не пик, парень. Даже близко не пик. Просто больше не с кем сравнивать.

Я даже не сразу понял, что он сказал.

Двенадцатый круг. Финальный босс. Тот, кого я семь лет считал абсолютным потолком этого мира. И вот сидит старик, чистит крышку тряпкой и говорит, что это, в общем‑то, неплохо для нынешних времён.

– А кто тогда пик? – осторожно спросил я. – Архитекторы?

– Архитекторы.

– И где они? – Я оглянулся на окно, на расколотые кольца. – Если они были сильнее, если они всё это построили – почему тут остался один Орион? Он что, их…

– Не он, – старик поставил крышку. – Ушли они.

– Куда ушли?

– В разломы. – Он сказал это так же ровно, как говорил про кашу и про расписку. – В те самые, которые сами и наделали. Истинные воины Ци, истинные маги – что им плёнка между мирами? Искали ответ, не нашли – ну и пошли искать дальше. В других местах. И я не про те разломы, из которых ломятся твари. Они лишь порождения тех, первых разрывов в ткани мира.

Я сидел на полу и пытался это уложить.

То есть разломы – это не катастрофа, которая случилась с миром. Это дверь. Которую проделали изнутри и через которую ушли, оставив её открытой. А то, что оттуда лезет и жрёт людей, – это проблемы тех, кто остался.

– А он остался, – сказал я.

– Да, только вряд ли потому, что горит желанием всех спасти, – ответил старик. – Он где‑то меня обманул, и я не могу понять, где.

За окном совсем потемнело.

– Слушайте, а как вас зовут‑то? – наконец спросил я. – Я месяц к вам ходил и ни разу не спросил. Стыдно, если честно.

Старик замер с тряпкой в руке. Постоял.

– Ашер, – сказал он, не оборачиваясь. – Раз пообещал – слушай, за что пообещал. Разговор будет длинный.

Глава 8

А я так хотел инвентарь…

Я думал, что старик сразу мне даст более‑менее внятную мануалку по мане, но его явно потянуло на воспоминания, и он решил пойти издалека. Может, ему наскучило носить это в себе за долгие года, и в ответ на мою прямоту и искренность он решил ответить тем же? Приятно, конечно, но блин, у меня рука всё сильнее заполняется…

– Отца звали Артизан, – начал Ашер. – Он был истинным воином Ци.

Он снова перевёл взгляд в окно, и говорил словно в пустоту. Не уверен, что я всё правильно понял, потому что сквозили фразы типа «он делал кристалл за три грани, когда остальные делали за восемь».