Брачный договор для чужой невесты, или Мелкий шрифт кусается! (СИ), стр. 6
— Нет. Я так формулирую рабочую гипотезу.
— А доверие?
Я посмотрела на красный след воска на стальном пере. На скрижаль за стеклом. На мантию у стены, которая носила клятву. На человека напротив, который не верил мне до конца, но уже дал архив, стражу и полномочия, достаточные, чтобы развернуть против него половину дома.
— Доверие, лорд, — сказала я, — это когда вы даёте мне доступ к уликам, хотя я прямо называю вас подозреваемым. Всё остальное — красивая преамбула.
Он коротко кивнул. И вдруг спросил:
— Вы только что прочитали договор за сорок секунд. Кто вы такая, леди Лидская?
Глава 5. Архив, чужие чернила, своя оптика
На вопрос «кто вы такая» у меня было несколько вариантов ответа.
Первый: «юрист семейного права из Москвы, умерла или почти умерла, проснулась в теле вашей невесты».
Второй: «женщина с большим опытом разводов, маленьким опытом магии и очень личным конфликтом с вашим пунктом 21.4».
Третий: «не сейчас». Он юридически слабее, зато оставлял больше шансов выйти из комнаты без новых обязательств.
— Ваш консультант на семьдесят два часа, — произнесла я. — Подписано, заверено, скрижаль звякнула. Предлагаю использовать оплаченный период продуктивно.
Маркеран смотрел на меня ещё секунду. Он не давил. И так было даже хуже. Давление можно отразить. Молчание приходится заполнять самой, а у меня внутри и так толпились формулировки, которые нельзя было выпускать без свидетелей, психиатра и, желательно, коньяка.
Печать на манжете тихо щёлкнула.
— Юристочка ответила по существу.
— Я заметил, — ровно отозвался Маркеран. — И не по вопросу.
— Вопрос был широко сформулирован. Это ошибка задающего.
Я мысленно поставила Печати маленькую галочку в графе «полезный представитель».
Маркеран не стал спорить. Только взял со стола лампу, открыл боковую дверь кабинета и коротко бросил:
— Архив.
Вот так в мою новую жизнь вошёл родовой архив Эйтов. Не с фанфарами — c запахом пыли.
Сухой, старый, бумажный запах ударил первым. Потом — воск свечей, холод камня и что-то металлическое, едва заметное, как привкус монеты на языке. Узкий коридор за кабинетом уходил вниз на один пролёт, потом раскрывался в длинную комнату с полками до потолка. На полках стояли тубусы, книги, связки пергамента и плоские деревянные футляры с серебряными табличками.
Свечи горели в нишах без огня. То есть свет был, пламени не было. Очень удобно. Очень подозрительно. В этом доме даже освещение выглядело так, будто могло дать показания.
— Брачные договоры — третий ряд, — пояснил Маркеран. — Передачи магии — пятый. Наследственные связки — за решёткой.
— Решётку тоже будем смотреть.
— Если скрижаль допустит.
— Я уже поняла. У вас здесь демократия каменных плит.
Он не улыбнулся, но лампу поднял чуть выше, чтобы я видела таблички.
И тут чужая рука дрогнула. Не сильно, без театральщины. Просто мои пальцы, которые я честно считала своими на ближайшие семьдесят два часа, сами потянулись к третьей полке, второму футляру слева. Коснулись корешка ровно под серебряной меткой. Не там, где удобно. Там, где нужно.
Я замерла, Маркеран тоже, даже Печать на манжете притихла.
— Вы уже были здесь? — спросил он.
— Я — нет.
Глупая фраза, но очень точная. Маркеран услышал точность. У этого человека, похоже, вместо слуха была канцелярская экспертиза.
— Леди Лидская?
— Тело помнит, — выдохнула я.
И вот это напугало сильнее, чем пункт про нивелирование. Пункт был врагом с адресом. Его можно было читать, оспаривать, разбирать на слова. А чужая память сидела прямо в пальцах. Подсказывала до того, как я успевала спросить. Делала меня не единственным пользователем собственного тела.
К пункту седьмому всех вас, включая нервную систему.
В прежней жизни я не любила, когда клиент говорил: «Я не подписывал, это рука сама». Обычно рука оказывалась вполне клиентская, просто совесть опаздывала к сделке.
Теперь моя собственная рука первой явилась на заседание и дала показания против меня. Очень смешно. Правда, смеяться не хотелось.
Я отдёрнула руку. Печать тут же прижалась к запястью.
— Не кусаю, — сообщила она шёпотом. — Это своё.
— Спасибо за уточнение. Очень поддерживает.
Маркеран молча достал футляр сам и положил на узкий архивный стол. Внутри лежали две вещи: плоская копия скрижали на тонком сером листе и свиток-дубликат брачного договора. Свиток спал. Глаз на третьей складке был закрыт, но ресницы — если это можно было назвать ресницами у документа — дрожали.
— Скрижаль рода, — Маркеран коснулся серого листа. — Запись до подмены. Эта копия снимается раз в год и не редактируется.
— То есть контрольный экземпляр.
— Да.
— Почему его не смотрели перед свадьбой?
— Потому что контрольные экземпляры смотрят при споре.
— А спор возникает после смерти носителя, — закончила я.
Молчание снова стало ответом.
Прекрасно. Контрольный экземпляр лежит в шкафу, текущий текст убивает носителя, а процедура потом гордо показывает: вот же, старая версия сохранилась. Очень утешительно для покойной стороны.
Я наклонилась к серому листу. Формулировка была сухая, старая, неприятная, но не подлая: «При добровольном согласии второй стороны на передачу родовой магии посредством смерти, подтверждённом перед скрижалью и двумя свидетелями…»
Я перечитала. Потом развернула свиток. Свиток открыл глаз и посмотрел так, будто я нарушила его послеобеденный режим без достаточных оснований.
— Потерпите, коллега, — пробормотала я. — У нас очная ставка текстов.
В свитке стояло другое: «Преимущественное право первой стороны на родовую магию второй стороны вступает в силу через семьдесят два часа с момента первичного кровного подтверждения путём нивелирования носителя».
Никаких кровавых печатей на полстраницы и злодейских завитушек. Согласие убрали. На его место — нивелирование носителя и семидесятидвухчасовой срок. Чистая строка, чистые чернила, очень грязный смысл.
Я провела ногтем вдоль края строки, не касаясь чернил.
— Вот она.
— Подмена, — произнёс Маркеран.
— Не просто подмена. В старой версии смерть — ужасное условие, но с согласием. В новой человек становится носителем, спорной стороной и расходным материалом в одном абзаце.
Печать зло клацнула.
— Расходный материал кусать нельзя. Он уже бедненький.
— Нельзя, — согласилась я. — Кусать надо того, кто так пишет.
Маркеран стоял рядом, слишком неподвижный. Я посмотрела на него боковым зрением. На пальцы, сжатые на краю стола. На ровную линию плеч. На то, как он чуть отвернул лицо от светового пятна, будто текст ударил сильнее, чем он хотел показать.
— Вы знали, что оригинальная формулировка такая? — спросила я.
— Да.
— И поэтому сразу поняли, что «нивелирование» не ваше слово.
— Да.
— Тогда вопрос: кто ещё знал старую формулировку достаточно хорошо, чтобы заменить ровно то, что надо?
— Дриан. Нотариус рода. Эстер мог знать через него. Аделина — нет, если ей не показали.
Список снова стал коротким. Списки в расследованиях любят притворяться короткими. Потом из них вылезают тёти, партнёры, дворецкие, старые ключи и семейные тайны с плохой привычкой переживать людей.
Я аккуратно закрыла контрольный лист. Пальцы опять сами прижали правый нижний угол, чтобы футляр закрылся без щелчка. Маркеран конечно же заметил.
— Эленора часто бывала здесь, — сказал он.
— Видимо.
— Вы не помните.
— Я помню, где стоит документ. Я не помню, почему рука туда пошла.
Фраза получилась слишком честной.
Печать шевельнулась под рукавом. Тёплый воск лёг ровно на пульс, как маленькая деловая ладонь.
Если это тело помнило архив, оно могло помнить и людей. Могло дёрнуться к Аделине, отступить от Дриана, замереть перед Маркераном. И каждый такой жест будут видеть раньше, чем я успею придумать юридически приличное объяснение.