Брачный договор для чужой невесты, или Мелкий шрифт кусается! (СИ), стр. 51

— Тогда я принимаю ваш выбор.

Печать на манжете сонно потеплела. Я почувствовала это как маленькую строку без подписи. Принято.

В этом доме, кажется, даже тепло умело оформляться.

Маркеран не смотрел на меня, когда продолжил:

— Леди Лидская.

— Да?

— Сегодня в большом зале будет большой совет рода.

Я насторожилась. После слов «большой зал» у меня срабатывал условный рефлекс: ищи дверь, проверяй свиток, не стой под люстрой и никогда не верь торжественным формулировкам.

— Я хочу, чтобы вы там были.

— Как свидетель?

— Нет.

Он повернул голову.

Взгляд был усталый, ровный и очень живой.

— Не как консультант. Как кандидат.

Глава 48. Подготовка к признанию, Маркеран и формула

Кандидат.

В юридическом смысле это слово было почти приличным.

Кандидат в должность. Кандидат в участники процесса. Кандидат на роль лица, которому потом будут присылать все проблемы с пометкой «срочно» и «никто другой не справился».

В человеческом смысле слово выглядело хуже. Кандидат это когда решения ещё нет, а тебя уже выставили под свет, развернули лицом к комиссии и перекрыли ближайший выход приличием.

Я сидела в кресле у окна и смотрела на платье, которое принесли для большого совета. Платье было не свадебное, и это уже было плюсом.

Сейчас всё, что не имело фаты, венка и брачного договора с убийственным мелким шрифтом, автоматически получало предварительное одобрение.

Платье было тёмное, простое, с жёстким воротом и рукавами без кружев. На нём не было ни жемчуга, ни цветов, ни намёка на «невесту, которую можно красиво поставить рядом с лордом».

Оно выглядело как строгий подшитый документ с неприятным количеством последствий.

— Его выбирали вы? — спросила я.

Маркеран стоял у стола, уже без мантии, но всё равно умудрялся выглядеть как человек, вокруг которого мантия просто временно стала невидимой.

Повязка под тёмной рубахой чуть утолщала плечо. Лекарь велел сидеть. Маркеран, естественно, стоял. Видимо, слово «сидеть» в роду Эйт считалось рекомендательным актом.

— Домоправительница.

— Передайте ей мою благодарность за отсутствие перьев.

— Передам.

Печать на моей манжете открыла глаз.

— И за отсутствие бантиков.

— И за отсутствие бантиков, — согласилась я.

Маркеран посмотрел на Печать.

— Бантики были возможны?

— В этом мире всё возможно, милорд, — сказала я. — Я проснулась в чужом теле у алтаря. После этого бантики — мелкий процессуальный риск.

Он ничего не ответил. Но лицо стало чуть менее каменным. Не улыбка, не надо было портить человеку репутацию, просто по каменному лицу на секунду прошёл свет.

Я взяла платье за край рукава. Ткань была плотной, гладкой и холодной.

— Что значит «кандидат»?

Маркеран отложил перо. На столе перед ним лежал новый пергамент. Не брачный договор. Не ордер. Чистый акт с уже выведенным заголовком: «О признании Старшего толкователя рода Эйт».

Я смотрела на эти слова и пыталась не думать, что они смотрят в ответ.

— Формально, — произнёс Маркеран, — я как лорд рода подаю прошение Печати рода. Совет присутствует как свидетель. Печать принимает или отказывает.

— Совет голосует?

— После оттиска. Не вместо него.

— То есть сначала Печать.

— Да.

Печать довольно шевельнулась.

— Наконец-то кто-то в этом доме правильно расставил приоритеты.

— Вы триста семьдесят лет отказывали всем кандидатам, — напомнил Маркеран.

— У всех кандидатов были проблемы с чтением.

— У некоторых были проблемы с характером.

— Это называлось профессиональной пригодностью.

Я провела пальцем по краю пергамента.

— А жест в архиве?

Маркеран молчал слишком коротко, чтобы это выглядело как тайна, и слишком долго, чтобы это не было ценой.

— Был неформальным признанием.

Я подняла глаза.

— Неформальным?

— Печать подтвердила ваше удержание оригинала при ставке жизни. Свиток признал вашу руку. Пункт двадцать один-четыре отменён через вашу формулу.

— Звучит довольно формально.

— Для архива — да. Для рода — нет.

Конечно. Потому что в любом мире, даже если документ вспыхнул, пункт отменился, а живой артефакт заверил твою подпись зубцами в воздухе, обязательно найдётся инстанция, которой нужна ещё одна бумажка.

Бюрократия бессмертнее магии. И, возможно, злее.

— Если я откажусь?

Вопрос вышел спокойнее, чем я ожидала. Печать перестала шевелиться. Маркеран тоже. Вот так и понимаешь, что случайно положила на стол не вопрос, а нож.

— Тогда я не подам прошение, — сказал он.

— Даже после архива?

— Особенно после архива.

Я не сразу нашла, куда деть дыхание.

В последние дни все решения звучали одинаково: сейчас, иначе кто-нибудь умрёт. Свободная воля после такого стояла в углу и ждала письменного допуска.

— А Печать?

Маркеран посмотрел на алый круг у моей манжеты.

— Я не могу принудить Печать. Если она откажет — никто не может это отменить. Триста семьдесят лет она отказывала. Решение её, не моё.

Печать гордо приподнялась.

— Хорошая формулировка.

— Спасибо.

— Но неполная.

Маркеран слегка наклонил голову.

— Дополните.

Печать повернулась ко мне.

— Решение моё, юристочка. Но выбор — твой.

Вот это было нечестно: слишком коротко, точно и без возможности придраться к синтаксису.

Я хотела спросить, что значит «пожизненно» в мире, где жизнь уже пытались списать в приложении к договору. Хотела уточнить, можно ли расторгнуть, отозвать, пересмотреть по новым обстоятельствам. Хотела открыть все двери выхода заранее, подписать план эвакуации, приложить карту. Вместо этого посмотрела на пергамент.

О признании Старшего толкователя рода Эйт.

Пожизненно. Слово не было цепью. Но и дверью наружу не было. Оно было столом, за который садятся, потому что больше нельзя делать вид, что ты проходила мимо.

Я вспомнила Аврелию на кухне. Крошки на пальцах. «Лорд Эйт спрятать может?»

Вспомнила Эстера, который подписывал чужие жизни чужими буквами. Дриана у окна. Маркерана с кровью на рукаве, который остановился от моей ладони.

И себя в Москве, ставящую подпись под пунктом, который выглядел чисто. Может быть, взрослая юридическая жизнь и состояла в том, чтобы однажды перестать искать чистый документ и начать отвечать за грязный.

Неприятная взрослая мысль. Такие мысли надо выдавать по рецепту и с предупреждением о побочных эффектах.

— Если я соглашусь, — сказала я, — это не значит, что я становлюсь собственностью рода.

— Нет.

— Не значит, что я обязана оправдывать его историю.

— Нет.

— Не значит, что я подписываюсь под тем, что делал Дриан.

— Нет.

— И не значит, что я перестаю быть собой.

Маркеран посмотрел на меня прямо.

— Я бы не подавал прошение, если бы хотел получить кого-то другого.

Печать тихо щёлкнула зубцами. Одобрительно. Я сглотнула. Потом взяла платье.

— Тогда помогите мне понять порядок.

Маркеран опустил взгляд на пергамент.

— Я произнесу формулу. Вы стоите рядом. Не отвечаете до вопроса Печати. Если Печать задаст вопрос, отвечаете ей, не совету.

— А если совет начнёт возражать?

— Совет умеет ждать.

— По собственной воле?

— После моей просьбы.

— То есть не совсем.

— Достаточно.

Мне стало легче примерно на один пункт регламента. Но иногда этого хватает, чтобы не сбежать через ближайшее окно. Тем более ближайшие окна после Дриана заслуживали отдельной проверки.

— А если Печать откажет?

— Тогда я приму отказ.

Печать фыркнула.

— Он примет, юристочка. Он хорошо принимает неприятные документы. Видела сама.

— А ты?

— Я не собираюсь отказывать.

Сказала она это слишком быстро. Маркеран посмотрел на неё. Я тоже.

Печать немного осела на манжете, как человек после преждевременного раскрытия позиции стороны.