Брачный договор для чужой невесты, или Мелкий шрифт кусается! (СИ), стр. 40

Маленькие нюансы обычно стоят как дом, горят как склад и приходят в суд с тремя свидетелями.

— Леди Лидская, — сказал Маркеран.

— Если вы сейчас скажете «хорошая работа», я официально заподозрю подмену личности.

Он посмотрел на меня без привычного сухого возражения.

— В кабинет, — сказал он.

Печать на манжете тихо щёлкнула.

— Это было не «хорошая работа».

— Я заметила.

Мы вышли из зала не торопясь.

Времени от этого больше не становилось: до полудня нужно было уместить Дриана, неизвестного учителя, первую подпись, оригинал брачного договора и моё личное желание не стать юридической пустотой.

Прекрасный список дел. Если бы я в Москве принесла такой план ассистенту, он бы уволился из уважения к здравому смыслу.

Коридор после слушания казался слишком чистым. Маркеран шёл рядом — так, чтобы между мной и любым коридором оставался он.

— Лорд Эйт, — сказала я.

— В кабинете.

— У меня вопрос до кабинета.

— Задайте.

— Эстер нас напугал, или вы уже были напуганы до его последней реплики?

Маркеран не ответил сразу. Вот и ответ.

— До, — сказал он.

К пункту седьмому всех честных людей в неподходящий момент.

— Потому что он сдался слишком легко?

— Да.

— И потому что Дриан не попытался помешать.

Маркеран остановился у поворота. Стражник у стены выпрямился и сразу сделал два шага назад, словно получил письменное распоряжение.

— Продолжайте, — сказал Маркеран.

— Мы взяли Эстера, — сказала я. — Адепта храма. Третью подпись. Канал, через который Дриан проводил формулы. Если бы Эстер был для Дриана критически важен как человек, Дриан должен был хотя бы попытаться нас задержать.

— Или вывезти его.

— Или предупредить.

— Или уничтожить документы.

— Или утопить нас в проверке формы.

Маркеран кивнул.

— Он не сделал ничего, — сказала я.

— Видимого.

— Видимого, — согласилась я. — Но результат тот же: Эстер сидел у нас в зале, признавал подпись, подтверждал зависимость от Дриана и оставил записку через меня.

— Не называйте это так.

— Процессуально некорректно?

— Физически неприятно.

— Значит, — сказала я, — Эстер ему больше не нужен.

— Или нужен именно задержанным.

— Чтобы передать сообщение.

— Чтобы мы побежали за сообщением.

Я медленно выдохнула. Это была очень плохая мысль.

— Лорд Мэррус расскажет про первую, если успеет, — повторила я. — Эстер говорит нам это вместе с «Я не назвал учителя, это его подарок мне». То есть Дриан должен понять, что Эстер молчал. И мы должны понять, что Дриан должен понять.

— Да.

— Значит, вопрос не в том, что Эстер сказал. Вопрос — от чего нас отвлекают.

Маркеран снова пошёл.

— Теперь в кабинет.

Я не спорила.

Кабинет встретил нас остатками ночной работы. На столе лежали листы, которые ещё несколько часов назад казались центром мира: копии реестров, выписки, пустой ордер уже с вписанным именем Эстера, заметки по подложной записи Дриана. Теперь всё это выглядело не окончанием дела, а лестницей, по которой мы поднялись ровно до следующей двери.

Маркеран закрыл дверь.

— Садитесь.

— Это приказ, забота или снижение риска ошибок?

— Да.

Я села. Печать переползла с манжеты на край стола и устроилась рядом с копией брачного договора. Очень символично и очень раздражающе. — Эстер сказал правду, — произнёс Маркеран.

— Удобную.

— Но правду.

— Да.

— Он не автор.

— Он канал.

— А Дриан не автор полностью, — сказал Маркеран.

— Вот это уже не следует из протокола.

— Из поведения следует.

Он положил передо мной скрижальную выписку: пустая первая подпись, Дриан, Эстер.

— Дриан строит схему тридцать лет, — сказал Маркеран. — Он осторожен. Жёсток. Умеет работать чужими руками. Но последние два дня он действует быстрее, чем обычно.

— Потому что срок.

— Потому что кто-то дал ему срок.

— Учитель.

— Или первая подпись.

— Или это одно и то же.

— Возможно.

Я провела пальцем над пустой графой, не касаясь бумаги. Касаться иногда хотелось слишком сильно. У юриста это тревожный признак: значит, документ начал казаться живее человека.

— Тогда Дриан сейчас не свободный игрок, — сказала я. — Он исполнитель, который потерял Аделину, потерял подложный ордер, потерял ускоренную запись, потерял Эстера и всё ещё должен закрыть пункт двадцать один-четыре до полудня.

Печать тихо цокнула.

— Плохой день у нотариуса.

— Не помогаете.

— Зато кратко.

Маркеран не отреагировал. Даже Печать посмотрела на него внимательнее.

Вот тогда я и увидела. Страх был не красивый и не громкий. Он не хватал за рукоять, не повышал голос, не просился в сцену.

Маркеран боялся без движения. Как человек, который однажды уже видел, как процедура успела вовремя, а человек — нет.

И этот страх был не за себя. Я поняла это раньше, чем захотела.

Поняла — и немедленно попыталась оформить как рабочую гипотезу, потому что внутренний голос, который в такие моменты начинает говорить «за меня», необходимо сдавать в архив без права доступа.

— Вы думаете, Дриан пойдёт не за нами, — сказала я. — А за тем, без чего вся схема развалится.

Маркеран поднял глаза.

— За оригиналом.

— Брачного договора.

— Да.

Стало слишком тихо. Оригинал брачного договора лежал в архиве рода. Не копия, не выписка, не отражение в реестре. Тот самый живой свиток, который укусил меня у алтаря, признал мою компетентность, оживил Печать и запустил весь этот юридический цирк с угрозой смерти.

Если уничтожить оригинал…

Нет, не «если».

Юристы не любят «если», когда противник уже трижды доказал, что считает бумагу более удобной формой ножа.

— Что будет, если Дриан уничтожит оригинал? — спросила я.

— Копии останутся.

— Но?

— Оспоримые.

— Скрижаль?

— Сохранит родовую формулу. Но брачный договор как живой документ потеряет первичный след.

— Печать?

Печать на столе перестала ёрзать, и это было плохо. Я уже начала различать её рабочие виды молчания. Это было молчание не «обиделась», а «считает зубы».

— Печать привязана к договору через первичное кровное подтверждение, — сказал Маркеран. — Если оригинал уничтожить до отмены пункта двадцать один-четыре, спор о действительности может уйти в реестр.

— А в реестре у Дриана ещё есть люди.

— Минимум один.

— И первая подпись.

— Возможно.

Время, которое ещё утром пыталось выглядеть числом, снова стало тиканьем. С последствиями, которые в правовое поле уже не помещались.

— То есть план Б, — сказала я. — Не доказать, что я согласна. Не вывезти меня. Не спрятать Эстера. Уничтожить исходную улику и заставить спор решаться там, где у них больше рук.

— Да.

— И мы только что помогли им понять, что мы это ещё не сделали.

— Мы не могли не брать Эстера.

— Я знаю.

— Иначе он ушёл бы.

— Я знаю.

— Леди Лидская.

— Я знаю, — повторила я. — Просто иногда неприятно, что правильный ход всё равно оставляет тебя в чужой вилке.

Маркеран долго смотрел на меня.

— Это и есть дело.

Фраза прозвучала сухо, точно и почти утешительно. Ужасная характеристика, но другой у меня не было.

Он взял чистый лист.

— План.

— Наконец-то хорошее слово.

— Первое: оригинал брачного договора не покидает аббатство.

— Он в архиве?

— Да, не во внутреннем хранилище.

— Значит, переносим.

— Второе: стража у архива, хранилища, служебных коридоров и хода к скрижали.

— Служебный коридор существует, конечно.

— Два.

— Какой предусмотрительный лабиринт.

— Третье: все документы по пункту 21.4 — в одну опись. Копии только при писце и под печатью.

Печать поднялась.

— Под моей.

— Под вашей, — сказал Маркеран.

Она выглядела довольной ровно полсекунды, потом вспомнила, что ситуация не располагает к тщеславию, и снова стала рабочим артефактом.