Жить. Любить. Верить, стр. 11

– Пятка… чешется… очень…

– Ох ты, господи, сейчас Илье Сергеичу… – и лицо исчезло.

Убежала эта ласковая, с добрыми руками и журчащим голосом.

Почему вдруг убежала? Как будто испугалась. Смешно. Виктор еще пошевелиться толком не может, кого он может напугать? Почему она испугалась? Илья Сергеич – это, наверно, один из тех голосов. Тот, который говорил «привезли – и на стол». На стол…

Когда он зажмурился из-за слишком яркого света, «бабушка» сразу свет убавила, а когда он про пятку сказал, почему-то испугалась.

– Пятка чешется очень, – снова пожаловался он, услыхав над собой тот бархатный голос, который за что-то его хвалил.

– Пятка? Это бывает… пройдет… Сейчас еще немножко обезболим, а потом и пройдет…

Кажется, тот, как его, Илья Сергеевич, ушел. Почему? Он же врач, он должен объяснить?

Он исхитрился приподнять голову. Собственное тело под простыней с этого ракурса казалось странно коротким. Он дернулся, пытаясь если не встать, то хотя бы сесть, но – не получилось.

В голове плескалась тягучая пакостная муть. Наверное, это от лекарств, которыми бархатный обещал его обезболить. Только пятка все равно чесалась. И рука болела, из нее торчала какая-то трубка. Или не из руки?

Надо встать.

Да, точно. Муть в голове – просто от долгого лежания и лекарств. Если встать, в голове прояснится.

Подушка от его усилий куда-то поехала и, кажется, свалилась на пол – черт с ней, с подушкой! И с кроватью, и с белыми стенами, и даже этого, с бархатным голосом, – к черту!

Главное – встать, с остальным он потом разберется.

Он опять дернулся, потянулся, согнулся неловко – вот, сейчас, еще немного…

Локоть прострелило острой, отвратительной болью: так бывает, когда врубишься неудачно об угол. Что-то загремело, а белый потолок уехал куда-то ввысь.

Медсестра примчалась мгновенно. Влетела в палату и тут же ринулась обратно в коридор, что-то неразборчивое крича.

Звала кого-то.

Еще через минуту на ее зов явился угрюмый седой мужик с кривым шрамом на месте левого глаза. Вдвоем они сноровисто подняли Виктора, уложили на кровать, с которой Виктор, силясь встать, рухнул…

Он не возражал, даже не спрашивал ничего.

Потому что за те краткие мгновения он увидел.

Точнее – не увидел.

Ноги.

Обе. Обе, мать их, ноги.

Глава 3

Ближний

– Погоди, я тебе ссылку кину, там все наглядно…

После яркого, пестрого буйства Дня знаний и первых звонков осень словно зависла – приступать к погодным катаклизмам или и так неплохо? Лето же, сдав, казалось бы, календарное дежурство, приняло на посошок и словно задремало. Тепло, ясно, сухо, пусть люди еще немного покайфуют.

Те, однако, природных благостей будто и не замечали. Ладно бы еще в метро, но и в парках, и на террасах еще по-летнему открытых кафе пялились в смартфоны, торопливо листая ленту, жадно изучая картинки, похожие на военные карты. Точнее, похожие на карты, как их представляет себе человек, от военного дела предельно далекий. Собственно, и рисовали их блогеры, поголовно объявившие себя военкорами, хотя к военному делу имели отношение примерно никакое.

Если бы Костя это видел и слышал, хмыкнул бы почти брезгливо: «Какое счастье, что до этой вакханалии Борис Полевой не дожил». «Повесть о настоящем человеке» не с неба ведь свалилась, Полевой всю Отечественную был как раз военкором. И Шолохов. И Александр Твардовский. И Илья Эренбург. И Симонов не в тихом кабинете выдумал «С лейкой и с блокнотом, а то и с пулеметом», строки, ставшие гимном профессии. Так и называется – «Песенка военного корреспондента».

Для блогеров же слово «военкор» было всего лишь словом, позволяющим влиться в волну хайпа – ну и подняться на ней. Выйти в топ популярности. А популярность нынче неплохо монетизируется. Как сказал как-то один из новоявленных «властителей дум», глумливо ухмыляясь в камеру: «Домик сам себя не построит». Вот и разгоняют волну, высасывая «новости» из пальца или, в крайнем случае, пользуясь услугами «агентства ОБС (одна баба сказала)». Вранье? Да ладно вам, ошиблись, но вот сегодня-то будет самая расправдашная, самая обжигающая правда – только на нашем канале, спешите!

Обывателю мало сухих сводок Министерства обороны, обывателю надо, чтоб поярче, погромче, чтоб адреналин хлестал и чувство сопричастности росло. Как же тут без карт со стрелочками? И ничего, что блогеры не только в военном деле, но и в картографии не очень понимают, и карты у них получаются кривенькие, корявенькие, масштаб – и тот как будто необязателен. Так что читатели периодически впадали в недоумение: красивые стрелки каждый день менялись, двигались вперед, а в новостях повторялись названия одних и тех же сел и городов, за которые шли бои.

Но задумываться над этим мало кто задумывался. Адреналин так здорово туманит голову, а стрелочки такие красивые, такие убедительные!

Красные – значит, наши, синие – вражеские. А синие дуги, ощетинившиеся короткими растопыренными шипами, – это вражеские укрепы. Или наши, если дуги с шипами не синие, а красные. И все понятно же! Глядит обыватель на стрелочку – и представляет танковую лаву, за которой движется пехота. А дуга восстает из экрана смартфона в виде траншеи с бруствером – длиннющей, от одного города или села до другого.

Очень наглядно. И не имеет никакого отношения к реальности.

Траншея с бруствером от города до города? Ну-ну. С точки зрения оборонительной – штука более-менее бессмысленная. Сотню лет назад, во времена Первой мировой? Да, пожалуй. Но сегодня? Ее арта размолотит вмиг, не говоря уж о танках, дронах или тем паче самолетах. Так что никакая линия укреплений не сплошная, она прерывистая – противники занимают господствующие высоты или иные важные или удобные точки, так, чтобы пространство между соседними укрепами перекрывалось их огневыми возможностями.

И уж точно никто не ходит в атаку по всему фронту. И такие наглядные, такие убедительные стрелочки наступления – это не непрерывный поток людей и техники, это мешанина из атакующих, контратакующих, это распыленная по местности масса техники и людей, выбирающая лучший путь движения, чтобы не попасть под удар вражеской арты, не въехать на минное поле или в непролазную грязь, пересечь речушку вброд, а не там, где надо наводить мост…

Сержант Константин Найденов всего этого не видел. Ни кликбейтных заголовков, ни ярких стрелочек. Не до того ему было. Он был одной из тех точек, из которых и складываются чертовы стрелочки и сухие сводки «за истекшие сутки нашими подразделениями…». И у него, как у любой из десятков тысяч точек, была своя задача.

– Таким, как я, тут самое место, – сказал он на днях новенькому с позывным Дельфин. – У вас, ребята, есть семьи – у кого-то уже и жены, и дети, а то и внуки, у кого-то только родители. Ну или по крайней мере были, – добавил он, заметив, что Дельфин, которого звали Вик, чуть помрачнел. – А я один с самого начала. Убьют – никто и не вздрогнет. Один на белом свете, как перст.

Говорил он – неожиданно для детдомовца – на очень правильном, книжном языке. Вик, хотя и не особо жаловал модный сленг, не сказать чтобы вовсе им брезговал, слетали с его губ и «хайп», и «кринж», и прочая «жесть». А Костя изъяснялся так, словно на эту войну пришел с той, где воевали еще деды, а то и откуда подале – из лесов Восточной Пруссии или с сопок Маньчжурии. И с Виком-то, при всегдашней своей угрюмости и молчаливости, почуял родственность, едва тот объявился в располаге, – как раз на почве интереса к истории.

– У себя в школе, – Костя упорно именовал свой детдом школой, – я в библиотеке все военно-исторические книги перечитал. Потом, как Интернет провели, так в электронных просиживал, когда была возможность.

С Виком они были почти ровесники, но Костя казался куда старше. Детдомовские взрослеют рано. Да, не девяностые, когда детдома были переполнены, а по улицам бродили стайки беспризорников, занимая на ночлег заброшки и жестоко воюя с конкурентами за укрытия поприличнее. Сегодня, по сравнению с теми временами, таких почти что и нет. Однако «почти» не равно «совсем». Как ни старайся, и брошенные дети, и просто никому не нужные сироты были и будут всегда. Но оттого, что неблагополучная, как это именуют социологи, группа ныне уменьшилась кратно, даже на порядки, приближаясь к «проценту погрешности», от этого никак не легче. Хотя бы потому, что детдом – не семья. Не то чтобы в Костином детдоме царили какие-то прямо волчьи порядки, чтобы кто-то кого-то строил и гнобил – не больше, чем в любой обычной школе. И заботились, и даже ласковое слово, случалось, перепадало. И семьи попадаются такие, что в детдоме безопаснее. И все же, все же, все же…