Жить. Любить. Верить, стр. 1

Олег Рой

Жить. Любить. Верить

Пролог

Сто метров

Стометровку бегали на соседнем стадионе. Физрук договаривался. Чтобы все как у взрослых. Потому что стадион был не сказать чтоб огромный, но – стадион: беговые дорожки вокруг футбольного поля, прыжковая яма, легкоатлетические снаряды, а над всем этим – расходящиеся вверх и в стороны трибуны.

Поглядеть на своих приходили некоторые родители, чаще бабушки-дедушки, изредка – приятели. Но легко было представить, что болельщики – не полупустой нижний ряд, что ряды скамей заполнены азартной толпой доверху. Подбадривают, вскакивают, затаивают дыхание, готовые взорваться криками восторга, приветствуя победителя – а то, может, и рекордсмена. На синем, какое бывает только в мае, небе заблудились два крошечных белых облачка. Таких же сияющих, как новенькие кроссовки Вика.

Славич (имя у физрука было абсолютно непроизносимое, отчество еще хуже, а вот странная комбинация из фамилии-имени-отчества прижилась) на обновку покосился (в глазах читалось: собьешь ноги – выводы сам сделаешь), но промолчал. Он вообще не высказывал своих недовольств словами. На первом уроке, когда велел всем отжиматься, чтобы «поглядеть, кто вы такие есть», и кто-то заканючил, что нормативы выдумывают ради издевательства – старик (им он тогда казался стариком) в застиранном спортивном костюме… упал. В последний момент выбросив вниз-вперед правую руку. Левый – пустой – рукав был заправлен за пояс. Отжался пару раз, повторил, сколько раз положено отжаться «для вашей возрастной группы», и велел приступать, уже не скопом, а по очереди. И отжимался параллельно с каждым – пока очередь не иссякла.

– Напоминаю: на «отлично» – тринадцать и восемь десятых секунды, на «хорошо»… – напомнил он теперь нормативы уже для стометровки. – Готовы? Абрамов первый, Бутину приготовиться.

Вик был в середине списка. Нет, он не боялся сбить ноги новыми кроссовками, наоборот! Он летел! Летел сквозь гулкую чашу стадиона, мимо восторженных толп на трибунах, через – через все! Как будто не утыкалась дорожка в привычную блекло-синюю фигуру с заправленным в карман рукавом, как будто прямо в небо она неслась!

– Тринадцать с половиной, – сообщил физрук и добавил: – Годится.

И головой покачал.

И качание это было круче всех аплодисментов, медалей и чего там еще за рекорды полагается.

Он смог!

* * *

«На горе, на горушке стоит колоколенка, – напевал иногда Славич себе под нос, – а с нее по полюшку лупит пулемет…»

Опорник, что торчит на пути, над местностью возвышается не особо. Не колоколенка. Когда бьют сверху, всяко хуже. Кто владеет высотой, владеет округой. Да только на той колоколенке, про которую напевал когда-то физрук, сидел единственный фриц с пулеметом, а тут – целый холм, в котором засели тысячи три нациков. И холм не сам по себе, а рукотворный. Восемь лет эти с-с-сволочи тут с-с-строили свою долговременную фортификацию. И вот она, здоровенная бетонная лепешка, настоящая крепость, пронизанная ходами, набитая до предела защищенными огневыми точками – черта с два достанешь, а секторы пристрелянные и друг друга перекрывают. Пулеметы, впрочем, тут тоже имеются, как без пулеметов: от древних, но до сих пор надежных «максимов» до крупнокалиберных ДШК, КПВТ и заокеанских М2НВ. И к ним – автоматические гранатометы АГС, обычные РПГ, видавшие виды безоткатки и ПТУРы со всего мира – каждой твари по паре, и добро бы по паре! И дроноводы – операторы беспилотников – сидят там по укрытиям, только птички их, омерзительно жужжащие, над головой вьются: и разведывательные, и те, что тащат под брюхом всякое взрывчатое, выискивая, куда бы смертоносный груз скинуть. И угодит ли сброшенное тебе на голову или под ноги – ну, как повезет, разница не особенно велика. Черный ворон, что ты вьешься над моею головой?

Зуб дракона. Неведомо, кто так обозвал эту дурынду, но – прижилось. Какой-то мифологический персонаж засевал зубами дракона поле – и вырастало из них смертоносное войско. Похоже. Только этот вот «зуб» не острый, а сплюснутый, кавернозный, а смертушку из себя выбрасывать еще хуже умеет. До мирных пригородов от этого опорника – рукой подать.

Не с бухты-барахты тут Зуб дракона вырастили, за ним прячутся системы ПВО и позиции арты – как раз по мирняку и долбят. Восемь лет долбили. И на весь мир рассказывали, что дончане сами себя обстреливают.

И не раздолбать эту мерзость, и танками не взломать – накроют из ПТУРа или той же артой, дроны-то наблюдательные не спят. Да и помощнее птички там имеются, танки ж тоже не вовсе неуязвимые. И не обойти эту дуру бетонную, плюющуюся смертью, не добраться до прикрытой опорником арты и ПВО. И укреплен этот чертов Зуб со всех сторон, а вокруг – ни овражка, ни пригорочка, ни балки. Ровненько все, и все просматривается и простреливается. Только брать в лоб. Тут до него всего сто метров.

Вышел в степь донецкую парень молодой… Вик, типичный горожанин, когда-то представлял себе степь чисто по-чеховски: ровный, как стол, до зевоты однообразный пейзаж. Донецкая же степь изрезана балками, усеяна терриконами, усыпана мелкими перелесками, чтоб как стол – это редко где. Но тут, между базовой позицией и проклятым опорником, – та самая столешница.

Позиция батальонной тактической группы – в лесополосе, точнее, в том, что от нее осталось. Перекореженный бурелом, ни единого целого дерева, мешанина из перерубленных снарядами, посеченных осколками и поваленных во все стороны стволов, скрученных узлами кустарников, жухлых зарослей неистребимой крапивы и репейника. Не лесополоса – засека, какие лет восемьсот назад ставили, защищаясь от всяких чингисидов. Против конницы – неплохо, против сегодняшнего оружия – так себе защита. Однако лучше, чем никакой.

Потому что дальше, вплоть до опорника, – пристрелянное и простреливаемое насквозь чистое поле. Сто метров открытой плоскости. Сто метров пустоты. Как ни вжимайся в комковатую высохшую землю, огибая выжженные проплешины, как ни пытайся спрятаться, будь ты хоть ниндзя, мастером скрадывания – для врага ты тут как на ладони.

На горе, на горушке стоит колоколенка, а с нее по полюшку лупит пулемет, и лежит на полюшке сапогами к солнышку с растакой-то матерью наш геройский взвод…

Как когда-то, как деды-прадеды, как в Отечественную, как в Первую мировую, как…

Из остатков лесополосы сто метров пустоты видны тоже насквозь. Бойцы, готовясь к штурму, вглядываются, мысленно отмечая борозды и рытвины – какие-никакие, а укрытия. Вик же вдруг совсем некстати вспоминает: по-английски говорят «do or die» – «сделай или умри», по-русски – «умри, но сделай». Получается, что для нас даже смерть – не отмена приказа. Умри, но сделай. Умереть-то, в сущности, очень просто: приподними голову чуть выше – и все, и страхи все кончатся, и ползти никуда не надо будет, и… Да только они здесь не для того, чтобы умереть, – для того, чтобы взять этот чертов Зуб дракона. Умереть ради этого придется многим, все просто, чего тут не понять, но, может, пуля, что попадет в тебя, не дотянется до соседа Саньки с позывным Портос – и он доберется до проклятого этого пулеметчика! Или наоборот.

* * *

03:30–06:00, начало

Война не знает перерывов. Войне без разницы, ночь или день, она работает круглосуточно, двадцать четыре на семь, на тридцать, на триста – на сколько придется. Сменяются только люди. А случается, и они работают в том же режиме, по несколько суток кряду довольствуясь лишь кратчайшими обрывками сна, когда десять минут – уже роскошь, когда человек действует почти что на одном адреналине.

И все же ночь – время особое. Несмотря на тепловизоры и прочие системы наблюдения, которым темнота не помеха, ночь все еще может скрыть бойца от глаз противника. Совсем невидимым она тебя не сделает, но менее заметным – да. И то хлеб.