"Зарубежный детектив 2026-11." Компиляция. Книги 1-10 (СИ), стр. 266

– Вы, наверное, много путешествовали и встречали немало интересных людей? – спросил Стивен у своего пожилого друга.

– Разумеется. Было время, когда я буквально колесил по Европе, каждый месяц посещал новый город. Но в конце концов обосновался в Лондоне, ведь здесь похоронена Алина. Потом я женился на англичанке и объездил весь мир со своей музыкой, пока тело не стало меня подводить. Теперь я снова один, и все, что останется после меня, – это мои мелодии.

– Но это куда больше, чем останется от меня. Ваша музыка будет жить и после вашей смерти.

Александр усмехнулся:

– А ведь отец никогда не одобрял мой выбор профессии. Он хотел, чтобы я пошел по его стопам и стал врачом. Но мать любила музыку и убедила его позволить мне следовать за мечтой. Вы знаете, что самое мое удачное произведение – это рождественская песня? – И старик напел мелодию, которую Стивен сразу узнал.

– Неужели это вы написали? – изумился он. – Она прекрасна.

Стивен осторожно скатил коляску с бордюра и пересек улицу, на противоположной стороне которой находился сад.

– Эта красивая мелодия принесла мне на удивление солидный доход. Ах, богатство – это замечательно, но плохо, когда его не с кем разделить. У нас с женой не было детей, да и расточительностью мы не отличались, поэтому средств осталось еще много. Ну и кому все это достанется? Мы с Натаниэлем Блэндфордом даже обсуждали, каким благотворительным учреждениям стоит помогать, когда… – Его голос затих. – Он был слабым человеком, раз позволил спиртному взять над собой верх, но я ужасно скучаю по нему.

– Деньги – это еще не все, – осторожно заметил Стивен.

– Согласен. Музыка была для меня смыслом существования.

– Я не музыкант, но ценю мелодии, созданные природой. Больше всего мне нравится пение птиц.

– Ах да, многие композиторы черпали вдохновение, слушая птиц. Взять хотя бы Шестую симфонию Бетховена: флейта – это соловей, кларнеты выводят задорное «ку-ку», а гобой подражает перепелу.

И Александр негромко запел себе под нос, размахивая руками в воздухе. Стивен, толкавший кресло, видел только лысеющую макушку старика, седые бакенбарды и пару искривленных рук, порхающих, словно осенние листья, подхваченные ветром. Он не видел лица мистера Горски, однако не сомневался: глаза музыканта были закрыты.

Они вошли в сад и миновали пожилую пару, сидевшую слева на деревянной скамье. Стивен приветливо кивнул им. Они улыбнулись, наблюдая за жестикуляцией пианиста, и тот улыбнулся в ответ. Чужая радость оказалась на удивление заразительной, и утренний час, проведенный в обществе старика, стал для Стивена одним из самых приятных за долгое время. Его сердце переполняла надежда на светлое будущее. Бог, несомненно, простил ему грехи, и теперь его жизнь напоминала вычищенную до блеска грифельную доску в ожидании первых штрихов мела.

Однако, покинув сад и переходя улицу по пути к дому, Томпсон заметил на углу площади подозрительную фигуру. Правда, мужчина поспешно надвинул шляпу на лоб, чтобы скрыть глаза, но было уже поздно. Стивен почти не сомневался, что узнал его. А это значило, что за ним следят.

41. Чучело канарейки

Агнес было года три или четыре, когда отец принес домой канарейку по имени Санни. Мама уже несколько месяцев чувствовала себя плохо и днем часто лежала на диване в гостиной, пока дочь играла на полу. Громкое пение ярко-желтой птички развлекало обеих, а у Агнес появился новый собеседник, с которым она разговаривала, когда мать засыпала, как это нередко случалось.

У Санни был удивительно мелодичный голос. «Норфолкская канарейка», – пояснил отец, отмечая крепкое телосложение и крупную голову птицы.

Клетку поставили у окна гостиной, и Санни провел девять лет жизни, глядя на Бёрлингтон-сквер, но так ни разу и не вылетев на улицу, не поднявшись в чистое голубое небо. Девочка задавалась вопросом: видит ли он собратьев, порхающих с ветки на ветку, жаждет ли присоединиться к ним? Осознает ли, что у него отняли свободу? Или же доволен своей изящной клеткой из красного дерева – красивой тюрьмой, которая оберегает его от опасностей, но лишает простора и воли? С другой стороны, Агнес ведь тоже жила на Бёрлингтон-сквер, как в клетке, но ее это не тяготило.

– Санни скучает, – заявила восьмилетняя Агнес. – Ему нужна еще одна канарейка, чтобы играть.

– Эти птицы одиночки, – ответил отец. – Если подселить вторую канарейку, они подерутся. А Санни дружит с нашей мамой.

Агнес не могла представить, как живое существо может быть счастливо на Божьем свете без себе подобного. И все же между ее матерью и канарейкой и впрямь существовала некая особая связь. Мама могла позвать Санни – и он слетал на ее палец, склоняя набок крошечную лимонную головку, словно бы внимая каждому слову молодой женщины.

Однажды, менее чем через год после смерти матери, Агнес вошла в гостиную, увидела на дне клетки маленький комочек перьев и горько разрыдалась. Казалось, частички любимой мамочки ускользают от нее одна за другой, и это было невыносимо. Тогда отец отнес крошечное тельце к таксидермисту, хотя Агнес сомневалась, что сделать чучело – хорошая идея. Безжизненные стеклянные глаза Санни отныне следили за всем и видели, как юная Дафна огрызалась на сестру, отказываясь выполнять ее вполне разумные просьбы и требования, и как Агнес горько плакала после этого. Как уставшая Агнес вечером падала на диван, слишком измотанная, чтобы подниматься по лестнице в спальню. Как отец возвращался с работы, нежно целовал спящую дочь и относил ее наверх, в постель.

Блестящие черные бусины также были свидетелями того, как в один ноябрьский день мистер Джеймс Хант, эсквайр, явился на Бёрлингтон-сквер, чтобы официально представиться Томасу Хамфрису. Глаза канарейки заметили, как участился пульс Агнес при виде обаятельного молодого человека; как порозовели ее щеки, когда дорогой отец назвал ее своей опорой; и как Джеймс смотрел на открытое, искреннее лицо непосредственной девушки, словно та была самым интересным и прекрасным созданием на свете.

– Вы хотите взять Агнес на прогулку? – вдруг переспросил отец, с раздражением подаваясь вперед. – Что за вздор! Ей же всего одиннадцать лет. – Он повернулся к дочери. – Честное слово, Хелена, мне следовало бы выгнать этого парня из дома тростью.

Агнес сжала дрожащие руки отца: увы, разум все чаще уносил его в те времена, когда супруга была еще жива. Она радовалась хотя бы тому, что в такие минуты Томас Хамфрис возвращается не к горестным, а к счастливым воспоминаниям. Она знала, что после нескольких глотков чая папа снова будет самим собой, словно бы ничего не случилось. Однако временные помрачения рассудка вызывали тревогу, и девушка понимала, что пора обратиться к врачу, даже если и сам отец будет против этого возражать.

Когда Джеймсу пришло время уходить, мистер Хамфрис проводил гостя в прихожую. Агнес осталась в комнате, сердце готово было выскочить у нее из груди. Она подошла к окну, чтобы увидеть, как молодой человек покидает дом. Но внезапно дверь распахнулась.

– Я забыл…

– Я люблю тебя, – сказала она, словно только сейчас осознала неоспоримую истину и не видела смысла скрывать свои чувства.

– Я знаю, – ответил он, не сводя с нее взгляда, четырьмя широкими шагами пересек комнату и заключил девушку в объятия.

Оба застыли, не двигаясь. Глаза Джеймса пронзали ее, как булавка энтомолога, который прикалывает бабочку к доске. По рукам Агнес, лежавшим на его крепких плечах, струилось тепло – от кончиков пальцев до самых пят, останавливаясь на каждом промежуточном рубеже и разжигая внутри такой жар, что ей показалось, будто она может вспыхнуть. Их губы постепенно сближались, перемещаясь на четверть дюйма, пока Агнес наконец не позволила его устам прижаться к своим в смелом, коротком и невообразимо страстном поцелуе.

Санни видел и это тоже.

После стольких лет отсутствия – сперва из-за войны, а затем по причинам, от него не зависящим, – Стивен наконец-то вернулся туда, где прошло его детство, и попытался вписаться в прежнюю жизнь, но вскоре понял, что ему больше нет места среди этих людей. Он стал другим: одиночкой, вороном-падальщиком. Умный, но замкнутый, Томпсон выживал за счет случайных крошек, пока его не поманил к себе Лондон – не потому, что улицы в столице были вымощены золотом, а потому, что люди, сновавшие по этим улицам, не знали его. Там он мог начать все заново. Стать кем угодно. Хоть банковским клерком.