"Зарубежный детектив 2026-11." Компиляция. Книги 1-10 (СИ), стр. 166
– Но слушай, Ян Инге, я не хочу врать. Я хочу повиниться.
Он поворачивается к ней: отчаявшийся, измученный, исстрадавшийся, глаза вылезают из орбит.
– Ты думаешь, что говоришь? Не хочешь врать? А это теперь не тебе решать, пойми!
– Не мне решать, рассказать правду или нет?
– Не тебе! – Ян Инге всплескивает руками. – Не понимаешь, что ли? Сколько ты бед наделаешь… Подумай о семье. О наших дочерях. Неужели Каролина и Кристина… нет, я даже помыслить этого не могу! А твои отец и мать… им же придется позориться на суде, и ты, ты же можешь угодить в тюрьму, ты правда этого хочешь? Тут слишком многое поставлено на кон, Анетте!
Анетте чувствует, что ей трудно дышать. Вот оно как, значит. Они не ее хотят спасти, а себя самих. Ну это даже и проще, в каком-то смысле. Но ощущение, что она загнана в угол, все усиливается.
– Я могу сделать по-твоему, Ян Инге. А как с остальными? Что-нибудь да всплывет. Достаточно, чтобы один из нас проболтался, что-нибудь перепутал, и станет ясно, что мы все врем. Сочинили историю, значит, мы в сговоре. А это неправильно. Увлечь за собой в пропасть всю семью.
– Я поговорю с каждым по отдельности. Пройду по всем номерам, чтобы убедиться, все ли с нами заодно. Нам придется это сделать, Анетте.
Она вздыхает.
– Но все же ушли к себе поспать. Может, и мы попробуем вздремнуть? Хотя бы часок?
Звякает мобильный, и Ян Инге вытаскивает его из кармана.
– A, вот это хорошо. Йенс заедет сюда на своем семиместном кроссовере и заберет нас.
– Какой Йенс, сосед?
– Он. Я тут сообразил, что он совсем недавно купил новый семейный автомобиль.
– Но мы же не знаем, когда можно будет уехать.
– Не знаем, но его нужно просто предупредить за пару часов. И он приедет и подкинет Дорте с Карлом до железнодорожной станции, а нас и твоих родителей – до дома.
– Просто фантастика. – Анетте переводит взгляд на свои руки, вяло лежащие на коленях. – И ты обо всем этом договорился, пока…
– Ну кто-то должен был, – говорит Ян Инге, вставая. Переходит на свою сторону кровати и начинает стаскивать с себя брюки и рубашку. Анетте тоже раздевается. Ян Инге прав, она вообще еще не задумывалась о том, как жить дальше, когда их вывезут отсюда. Как-то даже не верится, что сегодня они окажутся дома. А завтра утром ей нужно будет, как обычно, встать и отправиться на работу.
– Oй! – восклицает Ян Инге. Анетте видит, что он нагнулся и поднял что-то со своей тумбочки. Стоит и держит в руках маленький пакетик.
– Вкусняшки Лабана, – хрипло бормочет он.
Анетте не знает, что и сказать. Похоже, Ян Инге не в состоянии расстаться с этим пакетиком.
– Неужели выкинем, и все? – беспомощно спрашивает он наконец.
Она чувствует, что ответить “да” будет неправильно. Совсем неправильно. И она говорит, что можно немножко подождать. Вообще со всем этим подождать. И забирается под одеяло в майке и трусах. И замечает, что в конце концов он кладет пакетик в свой чемодан. Потом закутывается поплотнее в одеяло и поворачивается к ней спиной.
Анетте лежит плашмя на спине. Знает, что ей не уснуть. Пульс скачет, как бешеный, жестко и настойчиво колотится сердце. Словно чтобы удержать его на месте, чтобы хоть как-то приглушить его стук, она кладет руку себе на грудь. А другую на живот. Надо дышать ровно и спокойно. Стараться думать о чем-нибудь, не имеющем отношения к этим дням. Отбрасывать неприятные мысли, как только они возникают. Она начинает с того, что представляет себе сад на их участке, этим летом он был необычайно красив. Еще не отцвели розы, а уже пора высаживать луковицы тюльпанов. Не забыть бы сделать это, как только они окажутся дома. Но Лабан не будет больше крутиться у ее ног, обнюхивая клумбы, пока она возится в земле; никогда больше не будет. Сердце вновь пускается вскачь. Анетте глубоко вдыхает, потом полностью выдыхает.
Ян Инге засопел. Спит; так спится тем, у кого совесть чиста. Вскоре начинает похрапывать.
Думать о другом, о приятном. О том, что дни становятся все темнее, а она и рада. Долгими вечерами можно устроиться поуютнее и отдаться любимым занятиям, вязанию и чтению. Она начала уже вязать подарки к Рождеству. А еще ведь и книжный клуб. В чемодане лежит ни разу не открытая книга, которую они собираются обсудить в ноябре. “Волчья шкура” Черстин Экман [16], все говорят, что книга очень хорошая. Анетте думала, что тутошняя глушь – подходящее место, чтобы ее читать. Но ничего из этого не вышло. В тюрьме у тебя будет сколько угодно времени на вязание и чтение, подкидывает мыслишку дьявол, и сердце опять бросается с места в карьер, прыгает и скачет.
Придется сесть, чтобы легче было дышать. Ян Инге лежит себе в своем коконе, спокойный и безмятежный. Ему спокойно и безмятежно с самим собой. Жена-то у него оказалась ведьмой, но он решил стать спасителем семьи. Анетте представляет себе личико такой ранимой Кристины, складывающееся в несчастную мину с дрожащими губами от малейшей ерунды, вот уж настоящая роза-мимоза. И зрелую, рассудительную Каролину с ее обостренным чувством справедливости. Как им жить дальше, если они узнают, что натворила их мать? Ян Инге прав, об этом даже думать нельзя. Но ведь если их родители будут жить во лжи, на них это тоже скажется?
Анетте тихонечко натягивает брюки и набрасывает на майку шерстяную кофту. Приоткрывает дверь и выглядывает в коридор. Никого, но слышны голоса. Она осторожно прикрывает за собой дверь и застывает на месте. Это мать с Карлом переговариваются вполголоса. Должно быть, сидят в стеклянном коридоре. У Анетте нет желания общаться ни с кем, но больше идти некуда. Она подбирается чуть ближе, чтобы расслышать, о чем речь.
– Ты должна сказать отцу, – доносятся слова Карла.
– Я скажу, скажу. Просто так много всего навалилось сразу, – жалуется мать.
– Но я могу не успеть. – В голосе Карла звучит нетерпение. – Если он сейчас не согласится, я смогу еще вернуть деньги и придумать другой выход. Позже будет труднее. Если бы не это, я не приставал бы к тебе, мама, ты же понимаешь.
– Я ему скажу, когда мы вернемся домой. Сейчас я просто не в состоянии, Карл. С Анетте и всеми делами.
Анетте старается не дышать. Теперь она уже не может показаться им на глаза. Но о чем они, собственно, говорят? Что, Карл одолжил у матери денег?
– Очень уж момент неподходящий, – мямлит мать.
– Понимаю. Но ты должна была сразу же сказать ему!
Слышно, что теперь Карл встал, и Анетте не смеет оставаться рядом. Она шмыгает назад, в свой номер. Ян Инге тяжело поворачивается в постели и смотрит на нее.
– Ты куда ходила?
– Да так, думала размяться, и все, но нечаянно услышала, как мама разговаривает с Карлом. Я не собиралась подслушивать, просто…
Анетте так и стоит у двери, держась за ручку. Ян Инге садится в постели.
– А о чем они говорили? О тебе? O том, что случилось?
– Нет, только… Кажется, Карл одолжил у мамы денег, а она не сказала об этом отцу.
– На свою фирму?
– Понятия не имею. Но на что еще-то.
– Да уж, я как раз диву давался, откуда у него средства. Один только распальцованный фирменный автомобиль стоит, наверное, целое состояние.
Ян Инге встает и отдергивает занавеску. Комнату заливает чистый белый свет. На фоне дымчато-голубого неба четко вырисовываются остроконечные верхушки елей.
– А ты не видела, кто-нибудь еще встал? Может, скоро обедать уже?
– Не знаю, – вяло откликается Анетте. – Я далеко не отходила.
Ян Инге натягивает рубашку и застегивает ее.
– Ладно, пойду тогда пообщаюсь со всеми, как мы договорились.
Анетте смотрит куда-то мимо него.
– Ну что, начну-ка я паковаться.
Дорте
Дорте укладывает в дорожную сумку последние вещи и пытается затянуть молнию. Странно, что, когда собираешься домой, багаж всегда занимает больше места, даже если к нему не добавилось и крохотного пузырька с гостиничным мылом. В конце концов ей удается закрыть сумку. Дорте вешает обе сумки на плечо, прихватывает сумочку и на мгновение застывает, глядя на незаправленную постель. Они все утро пролежали там, просто за разговорами. Хорошо поговорили. Потом Уле стало клонить в сон, а под конец он и совсем отрубился. Сама она старалась не заснуть, чтобы не упустить за этот последний час ни секунды с его дыханием, его теплом, его запахом.