"Зарубежный детектив 2026-11." Компиляция. Книги 1-10 (СИ), стр. 157

Строгие правила не могли не наложить отпечатка на их поведение. Насчет Карла и Анетте Дорте не знает, но сама она часто с трудом удерживается, чтобы не сделать людям замечание. Очень многие, да почти все, моют руки небрежно, некоторые обходятся тем, что бултыхают кончики пальцев в теплой воде. Но сейчас она попробует подольше не мыть руки, ведь они все еще хранят тепло Уле, запах его тела, и при мысли об этом Дорте снова ощущает трепетание в груди.

– Ну идем уж, – говорит она матери.

В холле горят все свечи. Уле заново растопил очаг, над которым висит картина, изображающая мощное сияние солнца. Очевидно, предполагается, что после обеда все соберутся здесь. Но сейчас трудно представить себе, что они смогут снова устроиться у камина и вести приятную беседу. Дорте с матерью стоят на пороге и с сомнением оглядывают комнату.

– Похоже, Уле переселил охотников, – говорит Дорте скорее для того, чтобы прервать молчание.

Охотников не видать, но из мыслей их не выкинешь. Дорте гадает, кто пойдет к ним с просьбой пристрелить собаку. Видимо, и мать задумалась о том же.

– Они довольно сильно выпили, – откликается она. – Мы же не можем позволить, чтобы они застрелили Лабана, набравшись пьяными?

Дорте дотрагивается до руки матери.

– Прости меня, – говорит она. – Это я виновата, что мы влипли в такую историю.

Мать не отвечает. Она что, не расслышала? Или приняла извинение как должное, не пожелав проявить ни капли снисхождения? Неужели невозможно простить Дорте то, что поездка обернулась адом? Дорте ждет, но мать направляется в столовую, пробормотав, что пора, пожалуй, возвращаться к остальным.

Там произошла смена декораций. Отец с Карлом за столом, беседуют. Анетте расхаживает вокруг, разговаривая по мобильному телефону. Теперь на полу сидит Ян Инге, голова Лабана лежит у него на коленях. Мать сразу садится рядом с мужем. В комнате запахло смертью. Но Дорте берет себя в руки и подходит ближе к Яну Инге. Он поднимает на нее воспалившиеся глаза. Его костюмные брюки измазаны слизью. Дорте видит, что у Лабана опять вся морда и пасть покрылись пеной. Он лежит совершенно неподвижно, глаза приоткрыты, но видны только белки; время от времени по его телу прокатывается дрожь.

Пес будто бы посерел за то недолгое время, что ее не было в комнате. У него теперь не черная и блестящая шерсть, а тусклая сероватая оболочка, скрывающая то, что всего несколько часов назад было воплощением собачьего счастья.

Не успев и слова сказать Яну Инге, Дорте видит, что пришел Уле. Он открывает дверь осторожно и входит спиной вперед, аккуратно неся поднос со сладким и небольшую бутылку десертного вина, заказанную Дорте.

Кажется, что много лет прошло с тех пор, как она вела с хозяином хутора переговоры по телефону, обсуждая, какие вина лучше поставить на праздничный стол. Остановились на токайском, в том числе и потому, что ей хотелось рассказать историю о той роли, которую токайское играет в пьесе “Дикая утка”. Ведь там Ялмар Экдал разоблачает себя, рассказывая старому Экдалу и своей жене, что сладость вина зависит от того, насколько солнечным выдался год. Космополит Ибсен наверняка знал, что решающим фактором тут служит туман. Возможно, и старый Экдал знал это; должно быть, для него мучительно было видеть, насколько невежествен и хвастлив его сын.

Во всяком случае, Уле ее история развеселила, Дорте его смех понравился сразу же. Ей понравился его голос, понравилось обсуждать с ним вина, выбирать, что он может предложить им. Теперь-то вряд ли кому-нибудь захочется выпить токайского или отведать морошкового крема.

Оглянувшись, Уле понимает, что происходит. Опускает поднос на стол очень аккуратно, совершенно беззвучно. Подходит к Яну Инге и присаживается на корточки.

– Теперь уж никаких сомнений, – говорит он тихо.

Ян Инге качает головой.

– Но мы не знаем, сколько это может продлиться.

Уле протягивает руку и гладит Лабана по шерстке.

– Бедный ты, бедный, – говорит он. Эти слова, предназначаются, пожалуй, и собаке, и ее хозяину.

– Мы тут подумали… – начинает Ян Инге. Замолкает и взглядывает на Анетте, завершившую телефонный разговор. Она выпрямляется и подходит к ним.

– Я им рассказала, – говорит она. Дорте догадывается, что речь о дочерях.

– И как они? – глухо спрашивает Ян Инге.

– Безутешны, – говорит Анетте. – Но они согласны, что ничего другого не остается.

У Дорте перехватывает дыхание. Значит, решение принято. Но как?..

– Мы тут подумали… – повторяет Ян Инге. Смотрит Уле в глаза. – Ну, не можешь ли ты их спросить.

Кромешная тишина; Дорте слышно только, как в горле собаки что-то тоненько булькает. Потом отец и Карл встают и подходят ближе. Все смотрят на Уле, все так же сидящего на корточках возле собаки. Не похоже, чтобы просьба пришлась ему по нраву.

– Все-таки лучше бы их спросил кто-нибудь еще, а не я и не отец, – говорит Карл. – После той нашей перебранки.

Уле неуклюже встает, вытирает руки о передник. Дорте жаль его. После всего, что он сделал для их семьи, ему еще придется идти к этим мерзким типам, просить их совершить такую ужасную вещь?

Внезапно собака резко вздрагивает, тело перекручивается. Глаза Лабана открыты, но они белесые, сероватые. Анетте падает на колени и протягивает к нему руку, но Лабан рычит на нее и скалит зубы. Анетте в ужасе отдергивает руку. Пес не сводит с нее невидящих глаз, потом судороги утихают, и глаза у него закатываются. Он издает жалобный писк, словно прося прощения за то, что плохо себя вел.

– Я тоже пойду, – говорит Дорте. Карл с отцом удивленно оборачиваются к ней, но она смотрит только на Уле. – Пойду с тобой просить их, – говорит она.

Он коротко кивает, и они уходят. Уле поворачивается к ней в холле.

– Ты хорошо подумала? – спрашивает он.

Она в ответ берет его руку в свою. Они идут по коридору, держась за руки. Это могло быть так романтично. Небо полностью прояснилось, над стеклянным потолком раскинулся звездный ковер.

– У них общий номер?

– Дa, в самом конце коридора.

Они останавливаются, и Уле стучится в дверь. Сначала тихонько, потом сильнее. Слышно, что за дверью работает телевизор, но никто не отвечает. Уле отворяет дверь и делает шаг в комнату. Дорте за ним. На кровати лежит старший из мужчин, все в той же самой шерстяной майке и кальсонах, в которых она видела его прошлый раз. Одеяло неряшливо сброшено на пол. Соседняя кровать пуста, но и на ней видны следы жизнедеятельности. На сбившемся одеяле валяется полупустой пакет чипсов. На прикроватной тумбочке стоит несколько пустых бутылок из-под пива. Старший удивленно смотрит на них с кровати, но не похоже, чтобы он собирался убавить звук в телевизоре: там визжат покрышки, там вопят и стреляют.

– Кто там еще? – кричит из ванной второй.

– Убавь звук, пожалуйста, – просит Уле громким голосом, но спокойно.

Стейн пытается нащупать пульт, свалившийся на пол возле кровати. Нашарив его, наконец, выключает звук совсем.

– Да, отдохнешь тут, – говорит он сухо, вперив глаза в Дорте, которой сразу хочется поплотнее завернуться в шаль. – Напраздновались, что ли?

– Можно и так сказать, – отвечает Уле. – И теперь собака при последнем издыхании, лежит и мучается, так что вопрос наш: не сократите ли вы ее мучения?

Стейн смотрит на него, не веря своим ушам.

– Что там такое? – раздается из ванной.

– Да вот, пришли и очень просят прикончить собаку, – кричит Стейн в ответ.

Воцаряется тишина. Дорте чувствует, что и она должна вставить слово.

– Он ужасно страдает, мы подумали, что лучше это прекратить, – говорит она.

У Стейна вид, будто он жует свой язык. Дверь в ванную приоткрывается, высовывается круглая красная голова молодого.

– Застрелить собаку?

– Не волнуйся, Гейр, – отвечает второй. И говорит, обращаясь к Дорте и Уле: – Гейра не трожьте. Ему пришлось застрелить собственную собаку, ее волк порвал.

Соскользнув с кровати, он стоит и осматривается, наверное, ищет, где оставил одежду.