Друид. Вне времени (СИ), стр. 17

— Рассказывайте. С самого начала и без утайки. Хуже, чем есть, вы себе уже не сделаете.

И он рассказал мне всё, сбивчиво, утирая глаза рукавом, но всё же рассказал. Три года назад у него сгорели хлебные амбары под Камышином, лишился он всего годового оборота. Банки денег не дали, свои отвернулись. А чужой человек нашёлся сам, через третьих людей, и денег дал сразу, много и на удивление легко. Векселя Савелий подписывал в Саратове, и барона фон Штерна видел один раз, мельком.

Молодой с виду, а глядит так, что кровь стынет.

Удивительное совпадение. Так я подумал про себя с иронией. На деле же очевидно, что всё это не совпадение, а чей-то план. Скорее всего, самого фон Штерна.

— Я ведь крепкий человек, ваше благородие, думал, отобьюсь. Верну долг! — купец давился словами. — А оно не пошло. Год не пошло, другой. Проценты у него не деньгами считаны, я это поздно понял. Здоровье стало уходить. Сердце, печёнка, камни вот эти… Лекари руками разводят, а я-то знаю, откуда оно! Срок подошёл, вот из меня и берут. Я уж смирился, честно вам скажу. Дела передал приказчику. Помирать собрался.

— А в санаторий как же собрались? Помирать приехали? Как-то странно. Обычно сюда за профилактическими мероприятиями пребывают.

— Так он же и велел мне приехать! — купец вскинул на меня мокрые глаза. — Письмо пришло, месяц тому. Дескать, наслышан о вашем нездоровье, Савелий Прохорович, и готов войти в положение. Поезжайте, пишет, на воды к барону Дубровскому, отдохните как следует, а я вам за то часть долга скошу. Представляете?

— Часть долга скосит за то, что вы отдыхать ко мне поедете? — хмыкнул я. — И вы в этот бред поверили?

— Так… да! И часы вот эти с посыльным передал. Подарок, пишет, в знак доброго расположения, держите при себе, они счастливые. Я и держал при себе, как велено. И по палате с ними ходил, и на процедуры. Думал, вот ведь и у душегуба сердце оттаяло… А оказалось оно вот как…

Письмо, стало быть, пришло месяц назад. Я прикинул числа, и выходило аккурат после моей поездки в Саратов. Часовщик сел его писать, едва за мной затворились ворота.

Купец весь трясся. Ему было стыдно за содеянное, и говорить он более не мог.

Я сидел подле него и чувствовал, как разгорается во мне злость. Вот, значит, как оно было устроено… Должника снаряжают ко мне, на мою землю, в мой санаторий. Дают ему часы, которые действуют как насос и качают время из него самого и из всякого, кто находится рядом. И должник ещё кланяется за такую милость!

Никакой милости тут не было и в помине. Чужими руками был проведён опыт на моей земле. Но пациент зла никому не желал. Его просто обманули, и очень хитро.

Фон Штерн открыл на меня охоту, теперь я знал это твёрдо. Одного не могу понять: чего он хочет от меня добиться? С какой целью творит всё это?

— Часы я забираю, — сказал я купцу. — Долг ваш мы с бароном обсудим отдельно, и торговаться я умею получше вашего. А вы лечитесь и спите. Под моей крышей из вас больше никто ничего не возьмёт.

Я вышел из палаты, притворил дверь. В приёмной меня ждали Данила и часы.

Что ж… А разговор с фон Штерном, похоже, всё-таки придётся организовать. Снова.

Давно я откладывал мысль, что Часовщик ещё вернётся. Но больше игнорировать эту опасность не выйдет.

Пора снова с ним повидаться.

В приёмном кабинете горела одна лампа. Данила сидел на табурете в трёх шагах от стола и глядел на завёрнутые в платок часы. Как караульный на пойманного лазутчика. Валерьян парил над самым свёртком и что-то бубнил себе под нос, изучая механику сквозь платок.

— Живые, что ли, эти часы, барин? — спросил Данила, поднимаясь. — Тикают и тикают так… что аж зубы ноют. Неприятно как-то. Я подобного почти никогда не испытывал.

— Неживые они, не бойся. Но всё же потерпеть это тиканье придётся. До утра постереги, а с рассветом снесём их в подвал, в ларец. Скрою и сверху магии своей добавлю. Чтобы точно заточить этот механизм. А ещё можно зверобой с полынью добавить. Пусть с травами этими лежит. Так надёжнее.

Это я заметил очень давно. Визитная карточка фон Штерна была окружена этими травами. Думаю, мне достали её в таком виде, чтобы сдержать силу, которая даже случайно может передаться от Часовщика.

— Толково, — одобрил Валерьян, не отрываясь от свёртка. — Травка эта им поперёк горла, я ещё по той карточке приметил, пока она у тебя в столе лежала.

Договорить нам не дали.

Лес окликнул меня. Опасность. Что-то не так!

Я прикрыл глаза и принял образ, который послал мне лес. Восточная сторона, за ельником, старая поляна.

И на поляне люди.

Лес показывал их мутно, через какую-то плёнку, образ запаздывал и плыл. Но я насчитал пять фигур. Пять человек стояли посреди моей земли недвижно, ровным полукругом, и не делали ничего. Не жгли, не копали, не шли к поместью.

Стояли и ждали.

И Миха молчал. Дух-медведь стерёг восточную границу так, что зверь крупнее мыши не проходил там незамеченным. Теперь же пятеро встали посреди его дозора, и хранитель даже ухом не повёл. Для леса этих гостей попросту не существовало, и от такой слепоты собственных сторожей я прилично напрягся.

Мою защиту пробили. Как — непонятно. Но значит это одно: действовать придётся мне самому. Лично.

— Барин? — Данила потянулся к своей магии. Моё лицо он читать научился. — Что-то стряслось?

— Гости на восточной поляне. Пятеро. Стоят и ждут.

— Так я мигом, кликну ребят…

— Отставить, — я поднял ладонь. — В эти дела лучше другим людям не вмешиваться. Опасно это. Сначала я сам. Нехорошее у меня предчувствие. Совсем недоброе. Останешься при часах. Это приказ.

Данила согласился, спорить со мной не стал, так как считал меня своим учителем, а не просто господином.

— А ты, значит, один туда собрался, — проскрипел Валерьян и впервые за вечер оторвался от свёртка. Лицо у деда сделалось серьёзное. — Внучок, они ведь не прячутся. Пять человек встали на поляне и ждут. Знаешь, как это называется? Приглашение. А на приглашения, писанные незнакомой рукой, ходят либо дураки, либо с подкреплением.

— Подкрепление там ляжет. А не пойду я, они сами придут, и придут туда, где спят мои люди. Уж лучше я на них погляжу на дальней поляне, чем под окнами санатория. Нужно остановить их, пока сюда не припёрлись.

Валерьян промолчал.

У ворот меня перехватил Грач. Рука его висела на перевязи, но караул он нёс исправно, и по тому, как он вырос у меня на пути, я понял, что разговор с Данилой он слышал через окно от первого до последнего слова.

— Барин, дозвольте хоть до ельника проводить!

— Не дозволю. Слушай сюда. Поднимешь егерей тихо, посты стянешь ко двору, к корпусам никого чужого не подпускать. Ярину не будить до срока. А срок такой… — я задумался. — Если к рассвету меня нет, разбудишь её и Ярослава, и готовьтесь все. В лес не соваться. Лес сам скажет, что делать. Повтори.

Грач повторил слово в слово, а затем добавил:

— Возвращайтесь к рассвету, барин.

За воротами меня ждал Мох. Дух вырос из темноты горой, тёплой и пахнущей прелым листом, и опустился на колени, подставляя спину.

— Довезу до ельника, друид. Дальше сам пойдёшь, — он повёл рогатой башкой в сторону востока и всхрапнул. — Не нравится мне там. Что-то совсем недоброе. Опять себя бесполезным чувствую… Стылым не тянет, гнилью не тянет, но… Там ничем не тянет! Творится в лесу то, чего не бывает.

— Знаю. Потому и еду туда один.

Мох высадил меня у кромки ельника и остался стоять, вкопанный, только уши ходили. Дальше я пошёл один.

Тишина впереди была не лесная. В лесу и ночью что-нибудь да живёт, скрипит, дышит. Здесь не жило ничего. И воздух с каждым шагом густел.

Я вышел на поляну.

Нарушители спокойствия стояли посередине, пятеро, ровным полукругом. Луна светила хорошо, и я разглядел их во всех подробностях.

Одинаковые тёмные костюмы городского кроя, одинаковый рост, одинаковый разворот плеч. Лица одинаковые тоже, гладкие, правильные и совершенно неподвижные, и кожа этих лиц отливала в лунном свете как фарфор. Ни у одного не шевелилась грудь. Пятеро не дышали.