Делец (СИ), стр. 4

— А главная цель, господа, — это бумаги. Настоящие, паспорта для каждого из нас. Вы станете чистыми. Полноправными купцами и мещанами.

Кот отлип от стены.

— Пришлый дело говорит, — хрипло произнес он, оглядывая ошарашенных пацанов. — И не раз доказывал, что прав. Не кидал и не обманывал.

Парни переглянулись. Груди расправились, плечи развернулись. В глазах вчерашних беспризорников зажегся новый, жутковатый огонь — осознание того, что у них есть шанс вырваться со дна и выйти в люди. Они только что мысленно надели на себя короны Петербурга.

И пора было сбивать эти короны совковой лопатой. Я шагнул к сумке, где хранился инструмент, и, подняв, поставил прямо перед новоявленными «королями». Звякнуло знатно.

— А теперь, господа, засунули свои рубли поглубже в штаны и слушаем задачу.

Упырь моргнул, с трудом возвращаясь с небес на чердак.

— Чо делать-то? — просипел Спица.

— Косте цинк нужен. До зарезу. Для гальваники. — Я недобро оскалился. Полезете на крыши, сдерете листы. И чтоб без грохота. Как притащите химику металл — тогда и будете почивать на лаврах. И да, никаких кабаков и водки! — погрозил я кулаком.

— Да, что мы, совсем дурные? — хмыкнул Кот. — Уж с пятого раза уразумели.

Я на это только хмыкнул. Сгреб золото обратно в сумку, пошел и задвинул холщовую сумку с общаком и основным кушем в пыльную темноту тайника.

После чего направился прямиком в приют — к директору.

Дверь его кабинета поддалась без скрипа. Владимир Феофилактович сидел над тетрадкой, обхватив голову руками.

При моем появлении он вздрогнул. Поднял воспаленные, красные от недосыпа глаза.

Я подошел вплотную к столу, вытащил пачку синих ассигнаций. Пятьсот рублей. Шлепнул на вытертое зеленое сукно. Бумага упала веско.

Учитель отшатнулся, вжимаясь лопатками в спинку кресла. Он уставился на купюры так, словно они были измазаны в крови. Его пальцы нервно затеребили пуговицу на сюртуке. Губы беззвучно зашевелились — он явно хотел прогнать меня, закричать о морали и полиции, но животный страх перед завтрашним днем намертво приковал его к креслу. Кадык судорожно дернулся.

— Арсений… — Голос Владимира Феофилактовича дал петуха, и он поднял на меня изумленный взгляд, ведь до того от меня поступали совсем другие суммы.

— Это анонимное пожертвование, — ровно произнес я, придвигая стул. Тяжело опустился на жесткое сиденье. — Зря ящик колотили, что ли. Так и проведите.

Учитель сглотнул, не в силах оторвать взгляд от денег.

— Эпидемия скоро закончится. — Я подался вперед, опираясь локтями о стол. — Зембицкий не станет вечно выписывать нам липовые справки о карантине. Двери откроются. И вновь будет комиссия! И что они увидят? Праздно шатающийся сброд?

Владимир Феофилактович затравленно заморгал.

— Вы берете эти деньги и нанимаете новый штат. Абсолютно чистый. Безупречный, — чеканя слова, продолжил я. — Нужен толковый учитель истории. Строгая надзирательница в женское отделение, чтобы муха без спроса не пролетела. И крепкий дядька на ворота. Из отставных унтеров.

Директор попытался слабо протестовать:

— Но…

— Приют должен сиять. Дисциплина, чистота и благолепие. Любой проверяющий обязан пустить слезу умиления, глядя на вашу работу.

Я тяжело поднялся.

— Собирайте документы, какие у нас есть.

— Зачем?

— Завтра утром идем к Марку Давидовичу. Зембицкий клянется, что этот стряпчий черта в суде святым выставит. У нас дело попроще, так что справимся. Готовьтесь.

Я вышел из кабинета, плотно прикрыв за собой дверь.

Поднявшись по скрипучей лестнице обратно на чердак, окунулся в густую, тяжелую тишину. Ее нарушало лишь потрескивание дров в печи да хоровое сопение. Народ вновь завалился спать.

Буржуйка гудела, щедро раскаляя воздух. Мое драповое пальто, которое я с утра швырнул у печки, теперь висело на вбитом у самой трубы гвозде. Кто-то из мелких проявил заботу.

Дел скопилось по горло. И пока приходилось тянуть лямку самому. Подхватив кобуру я ее одел, на забыв и про оружие.

Я снял с гвоздя подсохшее пальто. От нагретой ткани густо тянуло гарью и паленой шерстью. Пальцы привычно скользнули в правый карман и нащупали жесткие, спекшиеся края сукна.

Глухо вздохнул, набрасывая пальто на плечи. Оглянувшись по сторонам, заприметил холщовую сумку и прихватил — на всякий случай.

Спустившись вниз, я достал из-под лестницы золотишко и, развязав мешок, пересыпал часть лома в сумку, остальное спрятал за лестницу и шагнул на выход. Для пробы хватит, а в Москву я пока не собираюсь.

Морозная улица встретила колючим ветром. Дойдя до перекрестка, я дождался конки и запрыгнул на подножку, сунув кондуктору медяк. Вагон лязгал по обледенелым рельсам, продираясь сквозь стылый петербургский туман.

Спустя полчаса я был на месте. Возле мастерской Паланто. Спустился по ступеням к подвалу, постучал в массивную дверь костяшками пальцев. Изнутри послышались легкие шаги. Лязгнул отодвигаемый засов. Створка приоткрылась.

На пороге стояла Мари. Волосы аккуратно собраны на затылке, домашнее шерстяное платье подчеркивало стройную фигуру.

Мы столкнулись взглядами. Я чуть склонил голову набок.

Мари замерла. Ее пальцы побелели, вцепившись в край двери. Зрачки расширились. А лицо начало меняться, на нем отчетливо отразилось удивление.

Дыхание девушки сбилось.

— Это ты… — выдохнула Мари. Голос дрогнул, сорвался на шепот. — Это ты меня спас. Я тогда… я не поняла.

Она резко распахнула дверь. Шагнула через порог, прямо в ледяной сквозняк. В следующую секунду Мари бросилась мне на шею. Тонкие руки крепко обвили плечи, прижимаясь к грубому сукну пальто. Она порывисто потянулась вверх. Горячие, мягкие губы мазнули по моей обветренной щеке, почти коснувшись угла рта.

Глава 3

Внутри что-то предательски дрогнуло. Разум, вдруг дал осечку. А тело отозвалось на близость девчонки мгновенно и яростно: сердце заколотилось, как пойманная птица, а к лицу прилила горячая кровь. Гормоны — сволочное изобретение природы. Им плевать на твой опыт.

Я застыл истуканом, не решаясь ни обнять ее в ответ, ни оттолкнуть. Руки нелепо зависли в воздухе.

— Ну, ну… — выдавил я, пытаясь вернуть голосу привычную хрипотцу и равнодушие. — Чего вцепилась?

Мари отстранилась, но рук не отпустила, глядя на меня блестящими, подозрительно влажными глазами. Ее щеки пылали.

В глубине мастерской кашлянули. Из-за ширмы, подсвеченной масляной лампой, показался Иван Ермолаевич. Ювелир выглядел осунувшимся, но в глазах при виде меня вспыхнуло неподдельное облегчение. Он поправил на носу увеличительное стекло и степенно кивнул.

— Проходи, голубчик. Мари, душа моя, не томи гостя в дверях. Поставь-ка нам чаю. Настоящего, с липовым цветом.

Девочка, запоздало смутившись своего порыва, прикусила губу, разок глянула на меня из-под ресниц и упорхнула в сторону кухни. Паланто проводил ее взглядом и жестом пригласил меня к верстаку, застеленному чистым сукном.

— Все успел, — негромко произнес он, извлекая из небольшого футляра часы. — Буре. Точнее, то, что от него осталось.

Я взял часы в руки. Тонкая работа. Француз не просто заменил крышку — он переиначил фасон корпуса, пустил по ранту лаконичный геометрический узор. Исчезла та вычурная помпезность, по которой владелец узнал бы свой аксессуар из тысячи. Теперь это был дорогой, солидный прибор, принадлежавший какому-нибудь инженеру или преуспевающему адвокату, но никак не кутиле-аристократу.

— Родной папаша не признает, — одобрил я, возвращая часы на сукно. — Золотые руки у вас, Иван Ермолаевич.

— Стараемся. — Ювелир едва заметно улыбнулся, но тут же посерьезнел. — Что-то еще привело тебя в такой час?

Вместо ответа я выложил на стол холщовую сумку. Металл внутри отозвался глухим, тяжелым звоном. Развязав тесемки, я высыпал часть добычи. Золотой лом: обрывки цепей, ломаные броши, смятые кольца.