Делец (СИ), стр. 17

— Сделаю, Сеня. Знакомцев много, есть у кого спросить, — Бяшка серьезно кивнул и юркнул к люку.

Я перевел тяжелый взгляд на избитых пацанов.

— Валяться не дам. Займетесь делом.

Кот подобрался, превозмогая боль в теле.

— Свинец у нас есть. На улице сделаете печь и нальете мне кругляшей. Размер — ровно с двугривенный. Точь-в-точь. Штук сорок. Чтобы по весу походили и в руку ложились как настоящие.

В единственном открытом глазу Кота мелькнула догадка.

Парни зашевелились, заскрипели зубами, зашипели, но начали подниматься.

— Васян. Задержись.

Остальные побрели к спуску в приют. Здоровяк замер, нервно сглотнув. Я подошел вплотную.

— Вспоминай, — проговорил я тихим, режущим воздух голосом. — Куда отвезли Рябого с Пелагеей? Мне нужен точный адрес. Дом. Этаж. Дверь.

— Мясная улица, дом 12, облупленный такой. На Коломне. Вход с черной лестницы. — Васян заговорил быстро, напрягая память до предела. — Третий этаж. Дверь левая от лестницы. Там засов тяжелый лязгал.

— Ладно, иди, — хлопнул я Васю по плечу, и он скривился.

Сам же полез под матрас, достал оружие и кобуру, надел ее и сунул туда «Смит-Вессон», а «Адамс» убрал обратно к арсеналу. После чего накинул пальто и сошел с чердака в приют. Там уже вовсю гремели мисками — время завтрака. В коридорах висел запах разваренной сечки.

Я нырнул в кухню. Из огромных котлов валил пар, Даша с девчонками там что-то мешала. Я перехватил со стола край горбушки — жесткой, пахнущий печью, — и впился зубами в хлеб прямо на ходу, возвращаясь на чердак, а там и через черный ход в проулок.

Петербург встретил меня колючим, серым рассветом. Мороз кусал за щеки, заставляя двигаться быстрее.

На углу я дождался конку. Наконец медленно подкатил тяжелый вагон, запряженный парой вялых кляч, и я запрыгнул на ходу, пристроившись на открытой задней площадке. Кондуктор, хмурый мужик в потертой шинели, протянул руку. Я молча сунул ему пять копеек, ловя на себе взгляд.

Город проплывал мимо грязными фасадами и обледенелыми витринами лавок.

Спрыгнул у моста я, не дожидаясь полной остановки. Мясная улица встретила криком извозчиков. Дом двенадцать нашелся сразу — зеленый, облупленный, словно больной лишаем.

Я нырнул в подворотню и нашел вход на черную лестницу.

Ступени — щербатые, скользкие от нанесенной с улицы жижи. Третий этаж. Пролет тонул в густом полумраке.

Вот и нужная дверь.

Я замер и прислушался: за дверью стояла тишина. Только где-то сверху надрывно, с захлебом плакал младенец.

Пальцы сложились в кулак. Два коротких удара. Пауза. Еще один — тяжелый, требовательный.

Внутри что-то глухо лязгнуло. Тяжелый засов с неохотой сдвинулся с места, подавая голос старым, несмазанным железом. Створка приоткрылась, явив полоску теплого света.

Передо мной предстала Пелагея. Ее было прямо не узнать, на пороге стояла опрятная, румяная баба в чистом переднике.

Она охнула. Всплеснула руками. Дверь распахнулась настежь.

— Батюшки! Спаситель наш!

Девка засуетилась, оттесняя меня в комнату.

— Проходи, касатик, проходи! Я ж щи только сняла, горячие!

— Как он? — Я перебил мягко, но жестко, отсекая суету.

Пелагея осеклась. Торопливо вытерла руки о передник.

— Оклемался, слава те Господи. Мясом обрастает. Садится уже. Третьего дня обложил меня по матушке, что бульон несоленый. Идет на поправку.

Я аккуратно отодвинул ее в сторону, шагнул в комнату.

Рябой полулежал на горе взбитых подушек, грудь была перетянута плотным льняным бинтом. Никакого сходства с тем куском гниющего, хрипящего мяса, который мы вытащили из больницы.

Я кивнул. Подцепил ногой тяжелый деревянный стул, развернул спинкой вперед и оседлал, скрестив руки на верхней перекладине. Сел вплотную к кровати.

— Здорово, Рябой. Смотрю, ты уже…

Он не дал договорить — губы Рябого дрогнули, медленно растянулись в кривой, тяжелой усмешке, обнажив желтоватые зубы. Он не мигая смотрел прямо в мои глаза.

— Ну, здравствуй… — проскрежетал он, будто мазнул железом по камню. — Пришлый.

Глава 9

Я ответил спокойным, почти ленивым кивком.

— Да, я. Откуда прознал?

Рябой хмыкнул, и этот звук перешел в сухой, надсадный кашель.

— Слышал краем уха, когда на чердаке валялся. Да и Пелагея потом подтвердила — мол, так тебя кличут, — он выждал секунду, вглядываясь в мое лицо. — Выходит, это мы с тобой на плацу? Ты меня пером ткнул, да и Черепа кончил?

— Мы, — подтвердил я, не меняя выражения лица.

В дверном проеме замерла Пелагея. В руках она сжимала поднос с чашками, и я видел, как мелко задрожали ее пальцы. Женщина прижала ладонь к губам, ловя ртом воздух, но не ушла. Застыла, завороженная этой страшной честностью.

— И что теперь? — выдавил он. — К чему эти разговоры?

Я чуть подался навстречу.

— К тому, чтобы закрыть счета. Да, я тебя порезал. Но потом я же вытащил из больнички, когда ты уже одной ногой в могиле стоял. И Козырь тебя там бросил. Спас от каторги или гнойной смерти. Заплатил врачу. Дал крышу.

Рябой молчал, обдумывая расклад.

— Ты сдал мне лежку Козыря. — Я чеканил слова, словно забивал гвозди. — Козыря больше нет, я лично закрыл этот вопрос.

Послышался приглушенный всхлип Пелагеи. Звякнула посуда. Она быстро перекрестилась и тихо, на цыпочках, ушла в глубь коридора.

— Мы столкнулись бортами — теперь разошлись, — я откинулся. — Считай, вышли в ноль. У меня к тебе вопросов больше нет. Деньги, что тебе дал — это шанс начать заново.

Бандит долго смотрел в одну точку. Напряжение, густое и тяжелое, постепенно начало оседать.

— Я не в обиде, — наконец выдохнул он, и плечи его заметно опустились. — После того, что ты сделал с Козырем… Жизнь дороже, да и вытащил меня. Хотя мог там и бросить.

Напряжение в комнате сменило окраску. Оно перестало быть режущим, превратившись в густое и тягучее. Счета мы закрыли, но в воздухе всё ещё висел жирный знак вопроса. Я откинулся, и сцепил пальцы в замок.

— Одного не пойму, — нарушил я тишину, глядя, в окно. — С чего Козырь на нас так окрысился? Мы для него — пыль под сапогами, пацанва подвальная. Чего ради, он целую охоту устроил?

Рябой натужно кашлянул, прижимая ладонь к повязке. Его взгляд на мгновение стал отсутствующим.

— Пыжов, — выплюнул он фамилию. — Этот боров прибежал к Козырю, когда вы Сенной рынок обнесли. Слюной брызгал, требовал приструнить наглецов, что его прилавки почистили. Козырь поначалу только ржал, а потом разозлился. Ведь вы к нему в карман залезли. Проявили не уважение. Долю не занесли. Раз одним можно, значит и другим. Показать, что он хозяин.

Бандит сделал паузу, жадно ловя воздух. В коридоре скрипнула половица — Пелагея всё ещё была там, слушала, боясь даже вздохнуть.

— А потом малец тот попался, — продолжал Рябой, и в его глазах блеснул невольный интерес. — Да и ключики твои интересны стали. Золотая жила. Либо на него работать стал бы…

Он не договорил.

— Либо в расход, — закончил я за него. — Чтобы другим неповадно было.

— Именно. — Рябой дернул плечом. — Думал, тебя прогнет. Но сам зубы обломал.

Я усмехнулся, что-то такое я и думал.

Пауза затягивалась, и я резко сменил тему, ломая выстроенный ритм беседы.

— Как дальше жить будешь? — Вопрос прозвучал буднично, без малейшего перехода.

Рябой моргнул, сбитый с толку, почесал небритый подбородок, уводя взгляд куда-то в темный угол комнаты. Его жизнь сделала крутой поворот, и этот тертый жизнью мужик сейчас напоминал потерянную собаку. Типичный ведомый. Сила есть, а стержень слабоват.

— На ноги встать надо сперва, — пробормотал он неохотно, теребя край одеяла. — А там посмотрим. Не знаю еще. Куда кривая выведет.

— Иди ко мне работать.

Слова упали тяжело и веско. Рябой вскинул голову. Его взгляд скользнул по моей мальчишеской фигуре, задержавшись на узких плечах, и на губах бандита проступила кривая, недоверчивая усмешка.