Только мы вдвоем (ЛП), стр. 8

Он убийственно хорош.

И хотя я только за самобичевание, такого удара я не ожидала. Его возвышающаяся фигура отбрасывает тень на все мои пять футов и четыре дюйма, и мои глаза жадно пожирают его облик, пробегая по каждому дюйму его тела, заново выжигая его в моей памяти. Мускулы на его загорелой руке вздуваются, когда он сжимает ручку своей тележки.

Мой Эмброуз.

Мой золотой мальчик.

Не твой, Мара. Больше не твой.

Я наконец позволяю себе встретиться с ним взглядом, и его зеленые глаза поражают меня мгновенным пониманием.

Еще один удар.

Это те же самые глаза, которые я всегда любила, но они повзрослели. В них сквозит намек на печаль и, если я не ошибаюсь, оттенок сожаления. Он скрещивает руки на груди, терпеливо ожидая, когда заговорит притихшая маленькая мышка.

— Эмброуз… — выдыхаю я. — Привет.

— Что ты здесь делаешь, Мара?

— Да так, знаешь. В гости приехала.

Моя маска непринужденности трещит по швам от дрожащего голоса.

— Нет, не знаю, — отрезает он. — Я не видел тебя семь лет.

Что ж, перейдем сразу к делу.

У меня горят уши, горят глаза… всё. Всё горит. Эмброуз Кинг — это мое пекло. Так было всегда. Мои ноги сами по себе начинают пятиться назад.

— Послушай, я не могу остаться и разговаривать. Я тороплюсь, и мне нужно отвезти все эти вещи папе. — я жестикулирую перед собой, но когда я разворачиваю свою тележку, Эмброуз повторяет мое движение, преграждая мне путь к бегству.

— И это всё? — процеживает он сквозь зубы. — Ты просто снова уедешь?

Он не просто зол, он в ярости. Я с прикованным вниманием наблюдаю, как его пальцы сжимаются, и он проводит рукой по лицу, тяжело выдыхая.

— Послушай. Мы можем просто поговорить? У меня так много вопросов. Где ты была… с тобой все в порядке?

Он делает шаг ко мне, и внезапно оказывается в моем личном пространстве, между нашими телами остаются считанные дюймы. Каждой клеточкой своего тела я тянусь к нему, настолько сильно, что я ловлю себя на том, что поддаюсь навстречу.

НЕТ.

Я резко отшатываюсь вместе со своей тележкой, и та врезается в стол с пирамидой из бейглов. Они тут же начинают скатываться на пол, и я бросаюсь их ловить, неловко сгребая в охапку.

— Нет, Эмброуз. Не думаю, что это хорошая идея, — пищу я, лихорадочно пытаясь поправить витрину, пока мы не привлекли к себе еще больше внимания.

Эмброуз хватает меня за запястье, останавливая.

— Забудь ты про эти гребаные бейглы, Мара. — его дыхание касается моего лица, и я замечаю, как его взгляд опускается на мои губы. Бейглы с мягким шлепком падают из моих рук на пол. — Это из-за того, что случилось с Кэт? — спрашивает он, тяжело дыша, и при упоминании её имени у меня леденеет кровь. Стоит ему заметить, как изменился мой настрой, его голос смягчается. — Мара… если ты уехала из-за того, что произошло…

— Нет, — говорю я с большей силой, чем собиралась, и его глаза округляются от моего тона. — Нет нужды ворошить прошлое. Все это осталось позади. Я больше ни о чем таком не думаю.

Ложь.

— Я живу дальше, я счастлива, и надеюсь, что ты тоже счастлив, правда. Я уже не тот человек, каким была семь лет назад. Нам не о чем говорить. Вообще не о чем. Так что, пожалуйста… пожалуйста, просто оставь меня в покое.

Дело в том, что Эмброузу не нужно повторять дважды. Он уважает личные границы, и если сказать ему оставить тебя в покое, он именно так и поступит. Действительно ли я этого хочу? Маленькая часть меня — та, что еще на что-то надеется и чего-то желает, — велит забрать свои слова обратно, но я подавляю её.

Эмброуз сдержанно кивает.

— Береги себя, Мара.

Удары. Повсюду удары, и я истекаю кровью.

Звук его удаляющихся шагов тонет в музыке, под которую я пританцовывала еще пять минут назад, и теперь я знаю, каково это — когда человек, которого ты любишь, уходит от тебя.

Я тащу свои налитые тяжестью конечности к кассе самообслуживания, прихватывая по пути три бутылки вина. И для той, кто зовется мышкой, я до чертиков не люблю тишину, которая меня окутывает.

5

Прошлое, 11 лет

— Что это вообще должно быть? — спрашиваю я.

— Неужели непонятно?

Хруст листьев под моими ботинками знаменует наступление осени, и я наслаждаюсь этим звуком. Огромное дерево передо мной окрасилось в самые разные оттенки жженой сиены — эти цвета моя мама щедро использовала в своих пейзажах.

Я всегда любила это дерево. Папа говорил, что когда они с мамой искали свой первый дом в Спек-Лейк, они знали, что им нужно найти что-то подходящее для ребенка. Другие дома могли похвастаться более просторными задними дворами или красивыми причалами, ведущими прямо к озерам, но у этого дома был Старый Клен. Так он его и назвал. Клен был настолько старым, что имя Старый Клен напрашивалось само собой. Ветви Старого Клена раскинулись к небу, словно руки, тянущиеся, чтобы схватить облака. Его ствол такой широкий, что я часто притворяюсь, будто это мой защитник, мой щит. Я переминаюсь с ноги на ногу, избегая раздраженного взгляда на лице отца.

— Мара. Это домик на дереве.

Я перевожу взгляд с дерева на него, а затем снова на дерево, прищурившись.

— Где?

— Где? Она спрашивает ещё… — разочарованно бормочет он.

Соломон Мякинен — большой, дорожный строитель, но если только он не следует замысловатому чертежу, он ни за что в жизни ничего не сможет построить сам. Когда мне было пять лет, я доверила ему собрать дом мечты Барби после того, как случайно выбросила инструкцию. Закончилось все тем, что он раздавил лифт Барби голыми руками, а я закричала от ужаса. Так что я прекрасно знаю: этот домик на дереве — продукт отчаяния в чистом виде. Он сделает все возможное, лишь бы не дать мне запереться в четырех стенах, как я и сделала, когда уехала мама. Ему мало того, что я подружилась с Эмброузом и Кэт из дома напротив, он хочет, чтобы я бывала на улице.

И если это жалкое подобие домика на дереве — не доказательство того, как сильно он меня любит, мне достаточно просто взглянуть на его руки, покрытые мозолями и пластырями. Его любовь значит куда больше, чем мог бы значить любой идеальный домик на дереве.

Я смотрю еще раз, заставляя себя увидеть его в позитивном свете. Доски, которые, как я предполагаю, должны быть ступеньками, неровные, но я сочту это за забавный вызов. По крайней мере, он достаточно широкий, чтобы там поместилось несколько детей, если мы все сядем по-турецки.

— Он идеален, пап. Правда. Он уникальный. Вообще, я точно знаю, что ни у одного другого ребенка в Спеке нет ничего подобного, — говорю я, сдерживая смех.

Его глаза недоверчиво сужаются.

— Правда?

Я усердно закивала головой.

— О, да. К тому же, кому вообще нужен один из этих огромных, навороченных домиков на дереве? Для этого и существуют обычные дома, да и я гораздо охотнее буду проводить время с тобой, чем торчать в домике на дереве целый день. Кэт он понравится. Эмброуз, наверное, спросит, были ли там птичьи гнезда, когда ты… что?

Я перестаю тараторить, заметив блеск в его глазах.

Он что, сейчас заплачет?

Он прочищает горло.

— Спасибо, принцесса, — выдавливает он из себя, после чего мягко хлопает меня по плечу и уходит в дом.

Я пинаю кучу листьев возле своего ботинка, прежде чем отправиться через дорогу, чтобы пригласить Эмброуза и Кэт в свой новый деревянный замок.

Ладно, пожалуй, «замок» — это слишком сильно сказано.

Проходит месяц, и жители Спек-Лейк начинают доставать тыквы и свитера крупной вязки. Прохладный воздух шепчет обещание перемен, и впервые в жизни я рада им. Три дня назад мне исполнилось одиннадцать, и в этом году я чувствую себя иначе. Папа уважал мое желание не устраивать пышных празднеств. Мы начали день с того, что перехватили мои любимые глазированные косички в Cheaper by The Dough-zen, а затем забрали несколько тыкв из Питомника Надин. Потом он побаловал меня своими знаменитыми домашними карельскими пирожками вместе с моими любимыми пастеллес, пока мы, свернувшись калачиком на диване, смотрели один из моих любимых фильмов — «Парк юрского периода».