Только мы вдвоем (ЛП), стр. 60

— Две стороны одной медали, — шепчу я.

Кэт выпрямляется:

— М-м?

— Мы как две стороны одной медали. Разные… но одинаковые. Старшая школа многое изменит. Но ты всегда будешь моей лучшей подругой, Кэт. Ты всегда будешь моей сестрой.

Я заворачиваю рукав футболки еще выше и протягиваю ладонь вперед:

— Наноси свой урон.

Широкая улыбка Кэт мгновенно меняет всю атмосферу вокруг, и мне вдруг самой не терпится сделать то, что мы задумали. Она это умеет. Она подносит мою руку ближе к своему лицу, а её челюсть сжимается от предельной концентрации.

Пять минут спустя мы уже крепко сжимаем руки друг друга, и струйка крови капает на пол.

— Эм-м… надо бы взять пластыри и тут всё прибрать.

Я собираюсь встать, но Кэт порывисто тянет меня обратно вниз:

— Погоди! — выражение её лица становится серьезным. — Пообещай мне кое-что.

— Что?

— Пообещай мне… — она задумчиво морщит нос. — Пообещай, что несмотря ни на что, мы всегда будем вдвоем.

Я широко улыбаюсь, сжимая наши переплетенные ладони:

— Мы вдвоем. Обещаю.

Закончив убираться в ванной и перемотав ладони медицинским бинтом, мы возвращаемся вниз досматривать фильм. Мы игнорируем подозрительные взгляды Эмброуза, пряча по руке за спиной.

— Ты что делаешь? — спрашиваю я, когда Кэт нажимает кнопку перемотки на пульте.

— Хочу посмотреть еще раз.

Я беру миску с попкорном, и мы падаем головами на одну большую подушку, деля её между собой.

24

Настоящее

Пока я жду, когда откроется дверь передо мной, ветерок танцует в кронах деревьев, приподнимая волосы с моих плеч.

— Привет, Кэт, — шепчу я, глядя в небо. — Побудь со мной рядом сейчас.

Словно шепча в ответ, ветер усиливается и закручивает листья у моих ног в крошечные вихри.

Дверь открывается, и передо мной предстает Алима: на её талии крепко завязан кухонный фартук, а на щеке виднеется пятнышко муки. Она выглядит старше, но осталась всё той же, какой я её помнила. Её карие глаза всё такие же теплые, пусть в них и затаилась тень печали — уверена, теперь она останется там навсегда. Как и у всех нас. Несколько секунд мы обе молчим. Секунды всегда пролетают быстро, пока тебе не хочется, чтобы они тянулись, и прямо сейчас секунды кажутся самой медленной единицей времени в мире.

Алима распахивает дверь шире, приглашая меня войти. Моё сердце бьется так часто, что я слышу его стук в ушах, и мне становится страшно, что из-за этого я не услышу ничего из того, что она скажет.

Она провожает меня в небольшую гостиную и указывает на парные двухместные диванчики. Сев, я принимаюсь теребить в руках ключи, пытаясь вспомнить начало речи, которую заготовила. Именно Алима спасает меня, когда я теряю дар речи.

— Я ждала этого дня семь лет, — говорит она, присаживаясь рядом.

Её голос звучит нейтрально, и я никак не могу определить степень злости, которую, как я знаю, она ко мне испытывает. Мне не по себе от того, как близко она сидит. Она меня ударит? Боже мой, неужели Алима даст мне пощечину? На её месте я бы так и сделала. Я пытаюсь немного отстраниться и только начинаю отодвигаться, как она подается вперед и крепко меня обнимает.

Объятия Алимы — это самое грустное проявление нежности, которое мне довелось испытать в жизни. Ни одна из нас не двигается, пока воздух наводняют наши надрывные рыдания. Ноты нашей боли звучат в унисон, заполняя пространство вокруг, и это сокрушительная мелодия.

— Мне так жаль, — плачу я ей в свитер. Я заливаю его слезами, но она, кажется, не обращает внимания.

Алима слегка отстраняется, чтобы заглянуть мне в глаза:

— Нет, Мара. Если кто и должен просить прощения, так это я. В тот день я позволила эмоциям увести себя в какую-то уродливую крайность. Мне нужно было кого-то обвинить, и ты просто попалась мне под руку.

Я рыдаю еще сильнее, пока она убирает кудри с моего лица.

— Когда туман в голове немного рассеялся и я поняла, какую боль тебе причинила, ты уже уехала. А твой папа наотрез отказался говорить, как с тобой связаться.

— Я думала, ты винишь меня, — шепчу я. — Я сама себя винила.

Алима качает головой, её лицо становится серьезным.

— Я никогда не смогла бы винить тебя, Мара. Никогда не смогла бы винить ту, кого так сильно любила Кэт. Ты была мне как дочь. И остаешься ей до сих пор.

Я не верю своим ушам, слушая слова Алимы. Голова идет кругом от мысли, что она меня не ненавидит. Трудно принять, что реальное положение дел отличается от той истории, которую я бесконечно прокручивала у себя в голове. Но в этом-то вся фишка правды. Иногда мы принимаем собственные эмоции за истину. Иногда наша правда вовсе не имеет ничего общего с реальностью.

Мы с Алимой сидим, прижавшись друг к другу на диванчике, пока она расспрашивает о моей жизни и обо всём, что пропустила. Она выглядит счастливой от того, что наши дороги с Эмброузом снова пересеклись, и мне прямо хочется спросить её, не обнаружила ли она у себя в последнее время склонности ко всеведению.

После смерти Кэт она развелась с отцом Эмброуза и Кэт, Робби. Ей не хотелось тратить жизнь впустую, принимая близких людей как должное и отдавая слишком много себя тем, кто этого не заслуживал. Когда она призналась, что открыла кондитерский бизнес после того, как получила слишком много ужасной домашней выпечки в дни траура по Кэт, я не смогла сдержать смех. Алимина выпечка всегда была вне конкуренции.

Я ни капли не удивляюсь, когда она объясняет, что её новое дело нацелено на то, чтобы поддерживать качественной выпечкой людей, переживающих утрату. Я впервые осознаю, что даже из таких ужасных ситуаций может родиться что-то хорошее.

— Я ведь всегда обожала твоё печенье с шоколадной крошкой, — говорю я. — Наверняка именно ему я обязана появлением хоть каких-то округлостей в старших классах.

Алима смеется, и этот смех так сильно напоминает мне Кэт, что мне хочется смешить её снова и снова.

— Пойдем, я тебе кое-что покажу.

Она ведет меня на кухню как раз в тот момент, когда срабатывает таймер над духовкой. Я смеюсь, когда она достает два противня печенья с шоколадной крошкой. Мы едим печенье и продолжаем болтать. Я теряю счет времени и замечаю, как долго здесь просидела, только когда за окном разливается золотое сияние заката.

— Не хочу тебя задерживать. Уже поздно, мне пора.

Не успеваю я застегнуть пальто, как Алима жестом зовет меня за собой к выходу на задний двор. Терраса выходит на огромное пшеничное поле, земля простирается так далеко, насколько хватает глаз. Когда я подъезжала к дому, я была в недоумении — он находится в такой глуши, — но теперь всё встает на свои места. У уединенного жилья есть весомое преимущество — огромное количество земли в твоем распоряжении.

— Как красиво.

Она согласно хмыкает, разглядывая поле с таким же восхищением. Будто тоже видит его впервые. Она указывает на одинокое дерево посреди поля, футах в пятидесяти от нас. Это клён, чьи большие раскидистые ветви и густая листва создают тенистый оазис. Можно подумать, что дереву одиноко стоять здесь в полном уединении, но оно смотрится удивительно к месту. Словно оно создано для того, чтобы люди могли укрыться в его тени.

— Там покоится прах Кэт, — шепчет Алима, кивая в сторону дерева.

«Я хочу, чтобы меня похоронили под огромным деревом. Под самым большим деревом. Чтобы все могли приходить и отдыхать подо мной».