Только мы вдвоем (ЛП), стр. 17

Я не должна испытывать облегчение, но испытываю. Мое жалкое сердце цепляется за тот факт, что Эмброуз больше не связан с женщиной, которую легко можно было бы принять за модель Victoria's Secret. Мне хочется расспросить поподробнее об их ситуации, но я вовремя останавливаюсь.

— Так значит, ты здесь работаешь, да? — говорю я, переводя разговор на более легкую тему. — Я бы сказала, что удивлена, но это было бы ложью. В детстве ты бы жил здесь, если бы мог.

Эмброуз доливает мне кофе.

— Я владею этим местом.

— Повтори? Мне кажется, я ослышалась.

— Зоопарк. Он мой. Я его купил.

— Ты купил… зоопарк. Когда ты, блять, купил зоопарк?

— Следи за языком. Это семейное заведение, — говорит он, но уголок его рта едва заметно приподнимается. — Когда я окончил колледж со степенью в бизнесе, я не знал, что с ней делать. Ты же знаешь моего отца, он всегда требовал от нас практичности. Когда я вернулся домой, зоопарк шел ко дну, как и многие другие предприятия в городе, и я не мог этого допустить. Слишком много воспоминаний. Так что я рискнул и взял кредит, чтобы выкупить его. У этого места всегда была отличная основа, ему просто требовался современный маркетинг.

— Эмброуз, это потрясающе! — восторженно говорю я. — Твоя семья, должно быть, так гордится тобой.

— Да, мне хотелось бы так думать.

Мы еще немного болтаем ни о чем — о нашей работе. Безопасная тема. Я рассказываю ему, чем занималась по работе все эти годы, и мы входим в привычный ритм, как будто прошлого вообще не существует за нашим крошечным столиком для пикника. Мне хочется остаться здесь навсегда.

По дороге домой мы едем с открытыми окнами, позволяя прохладному вечернему воздуху целовать наши лица. Мэтти отключился сзади и даже мои веки уже становятся тяжелыми. Моя усталость берет свое, несмотря на кофе, который я выпила в зоопарке. Эмброуз постукивает пальцами по рулю, напевая песню, которую я никак не могу вспомнить, и когда мы заворачиваем на его подъездную дорожку, я замечаю маму Мэтти, поднимающуюся с бордюра. Пока Эмброуз несет спящего Мэтти из машины, она бросается к нему, её лицо сморщено от раздражения.

— Я могла бы забрать его сегодня. Это было действительно дерьмово с твоей стороны — не разрешить мне поехать, Эмброуз. — её глаза перелетают на меня. — Но я вижу, что её-то ты пригласил без всяких проблем, — шипит она.

Голос Эмброуза звучит тихо, но сурово. — Мы оба прекрасно знаем, почему тебя там сегодня не было. Не прикидывайся дурой, Аня.

Аня? Имя кажется знакомым, но я не могу вспомнить, откуда его знаю.

— Ой, да пошел ты, козел. Можешь перестать притворяться его отцом. Отдай его мне, — огрызается она.

Эмброуз прищуривается на нее в темноте, замечая что-то, чего я не вижу оттуда, где стою. Его голос смягчается, когда он говорит:

— Аня… ты плохо выглядишь. Почему бы тебе не зайти внутрь?

— Отдай его мне!

Она дергает обмякшее тело Мэтти, забирая его в свои руки. Эмброуз выглядит так, будто хочет возразить, но она права. Он не отец Мэтти, и он мало что может сделать, чтобы помешать ей забрать его. Независимо от обстоятельств. На её лбу выступают капли пота, и, какой бы красивой она ни была, Эмброуз прав. Она выглядит плохо. Она отворачивается и уходит, топая к своему дому по соседству. Напряжение сковывает плечи Эмброуза, и я вижу, что его раздражает то, что я стала свидетельницей чего-то настолько личного после столь долгого отсутствия. Он захлопывает дверцу машины и бьет кулаком по капоту.

— Эмброуз, — начинаю я.

— Иди домой, Мара.

Он поворачивается на пятках и исчезает в своем доме. И только когда я поворачиваю ключ в замке своей входной двери, до меня доходит, что я столкнулась лицом к лицу с младшей сестрой Лоры.

Прошлое, 13 лет

Я избегала зеркал две недели, до сегодняшнего дня. Какой-то чужак-пришелец смотрит на меня в ответ из зеркала. Когда мама удерживала меня в плену на телефоне — против моей воли, хочу заметить, — чтобы обсудить, что происходит, когда тело юной леди проходит через «изменения», я ожидала совсем не этого. Я похожа на гусеницу, которая забралась в кокон для трансформации, но вместо того, чтобы превратиться в бабочку, так и осталась пугающим существом посреди этого процесса.

Я резко вытянулась, хотя это мало о чем говорит, потому что, пусть мои руки и ноги выглядят длинными, как у паука, я всё еще низкого роста. Кудри на моей голове потеряли свое детское очарование, и теперь они выглядят дикими и чересчур массивными на фоне моих вышеупомянутых паучьих рук. Новые изменения на моей груди — хуже всего. В то время как Кэт повезло с грудью, которой завидовала даже Мэйси Лэнг, мне досталась пара муравейников. Достаточно больших, чтобы требовать подросткового лифчика, но достаточно маленьких, чтобы надо мной из-за этого самого лифчика издевались.

Я подавляю воспоминание о том, как мама позвонила папе и сообщила, что ему нужно взять меня и купить мой первый лифчик. Он воспринял эту миссию спокойно, его финская стойкость избавила от малейшего намека на неловкость или смущение. Его уверенность только усугубляла мой дискомфорт. Ничто в мире не могло подготовить меня к тому, что мой собственный отец знает об изменениях женского тела больше, чем я. И хотя я уверена, что однажды оценю его глубокие исследования и родительскую инициативность, этот день еще очень далеко.

Ему пришлось практически тащить меня в отдел нижнего белья в универмаге.

— Мара, нам нужно снять с тебя мерки, чтобы узнать размер чашечки.

Я простонала, закрывая уши руками.

— Пап. Ради всего святого, пожалуйста, не говори «размер чашечки».

— О, принцесса. Тебе не должно быть стыдно за свое тело. Теперь ты женщина. Я знаю, что ты бы предпочла, чтобы здесь была твоя мама, но мы ведь справимся с этим вместе, правда?

Он был неправ. Моя мама сделала бы этот опыт в десять раз хуже. Я огляделась по сторонам, прежде чем наконец уступить. — Ладно. Но давай побыстрее, пожалуйста.

Я еще раз изучаю свое отражение в зеркале во весь рост, после чего в поражении вскидываю руки. Сколько бы я здесь ни стояла, прямо в эту секунду ничего не изменится. Я делаю то единственное, что, по словам Кэт, всегда помогает ей в дни, когда она чувствует себя некрасивой. Я улыбаюсь себе. Широкой улыбкой скажи-сыр-для-камеры. Я игнорирую железяки и резинки, стягивающие мои зубы, и улыбка немного поднимает мне настроение. Я подхожу к кровати и натягиваю через голову свое любимое худи. Я отказываюсь проводить перед зеркалом еще хоть секунду. В жизни есть вещи поважнее.

Я забираю свой велосипед из гаража и еду к Кэт. Я могла бы дойти пешком, но в последнее время мы часто гоняем к круглосуточному магазину, когда она стоит у меня на подножках. У Кэт есть собственный велосипед и он в миллион раз лучше моего, но она говорит, что чувствует себя в большей безопасности, когда я еду впереди. Наверное, потому, что она на завтрак глотает таблетки безрассудства и пытается выделывать на своем велике трюки, которые заканчиваются для неё всевозможными травмами.

Я слезаю с велика, качу его по подъездной дорожке и вижу Эмброуза и его друзей, которые околачиваются рядом, копаясь в старом квадроцикле. Понятия не имею, когда Эмброуз увлекся квадроциклами, но это не то чтобы сюрприз. С тех пор как он пошел в старшую школу, он изменился. Исчез мальчик, который без тени смущения тусовался со своей младшей сестрой и её лучшей подругой. Теперь его не застать без самых популярных ребят из их класса, приклеенных к его боку. «Счастливая четверка» — так их все называют.

Джексон Хили — самый юный и самый отъявленный бабник в Спек-Лейк. Джексон никогда из кожи вон не лезет, чтобы меня игнорировать, но четко дает понять, что не заинтересован тратить слишком много слов на восьмиклассницу. Шейла Маркс сидит у Джексона на коленях. Она переехала в Спек-Лейк в этом году, но у неё такое лицо, которое без колебаний втянуло её в самый желанный круг общения. Она высокая, и у неё длинные руки и ноги, как и у меня, но если мои выглядят неуклюжими, то её кажутся готовыми для того, чтобы пройтись по подиуму. Её темная кожа сияет под солнцем, и она постоянно называет себя следующей Наоми Кэмпбелл, хотя никто из нас понятия не имеет, кто это такая.