Человек-Миксер (СИ), стр. 50

— Блендо… Он мне что… БАШКУ ОТКУСИЛ⁈

Последней мыслью перед тем, как мир окончательно провалился в ледяную темноту, было даже не: «Мне отгрыз голову холодильник». Само по себе это, конечно, тянуло на одну из самых тупых и унизительных смертей в истории человечества. Тем не менее куда обиднее оказалось другое. Я так и не доел котлету…

Глава 18

Ни в рай, ни в ад

В центре Москвы, в подвальном стендап-клубе с кирпичными стенами, тесными столиками и вывеской «Нижний микрофон», публика смеялась так, будто завтра всем снова на работу и надо успеть выжать из этого вечера хоть что-то приятное. Конкретно этот клуб был из тех мест, где бокал пива стоил как маленькая бытовая техника, бармены носили чёрное, а любой человек в очках и с татуировкой на предплечье по умолчанию выглядел так, будто сейчас будет шутить про тревожность, эмиграцию и жизнь после тридцати. На сцене стоял худой парень в свободной рубашке, широких штанах и кроссовках. В руках он держал микрофон, а на лице у него — полная уверенность в успехе новой программы.

— Знаете, я тут понял, что премия Дарвина в России должна быть отдельной, чисто своей, — сказал он в микрофон и нервно почесал затылок, — Потому что во всём мире люди получают её за то, что, не знаю, прыгают с крыши в бассейн без воды, например. А у нас всё должно быть бытовое. Приземлённое. Родное.

В зале тихо хихикнули. Комик выдержал паузу, отпил воды из стакана и продолжил:

— Вот представьте себе: мужик умер, потому что ему отгрыз башку холодильник. Сразу куча вопросов. Первый: как? Второй: зачем? Третий: это гарантийный случай или уже нет?

Следующая волна смеха была уже громче.

— И самое обидное, что родственникам потом придётся как-то объяснять это недоразумение. «Ваш сын был смелым человеком?» Ну… он полез в холодильник после полуночи. Это уже риск. «Он умер героем?» Почти… Он сражался за котлету. В принципе, для замкадыша — вполне достойная смерть.

Кто-то у переднего столика хлопнул. Комик оживился:

— И ведь холодильник даже не хищник. Это просто шкаф с морозом! Ты всю жизнь относишься к нему как к старому другу. Открываешь ночью, стоишь перед ним в трусах и думаешь: «Что бы такого съесть, чтобы потом себя ненавидеть?» А он всё это время запоминал. Терпел. Смотрел на тебя своей лампочкой. И однажды такой: «Ну всё, Серёжа. В следующий раз пасть открою я».

Зал рассмеялся уже конкретно, с облегчением, с тем самым гулом, ради которого комики терпят гробовую тишину, дешёвый свет и людей, пришедших «просто посидеть». В дальней части клуба, за полупрозрачной перегородкой вип-зоны, трое мужчин не смеялись. Хотя один из них улыбался. Он сидел в центре, спокойно откинувшись на спинку дивана. Молодой с виду, аккуратный, в тёмном деловом костюме без единой лишней складки. Лицо приятное, почти мягкое, но взгляд слишком ровный. В нём не было ни раздражения, ни скуки, ни веселья. Только внимание. Слева от него сидел крупный мужчина с тяжёлыми кистями и коротко стриженными волосами. Он держал стакан с водой, но не пил. Пальцы сжимали стакан чуть сильнее, чем требовалось, и от этого казалось, что стекло держится лишь потому, что ему разрешили. Справа расположился третий — худой, бледный, в светлом пальто, которое не подходило ни клубу, ни погоде, ни живому человеку. Перед ним стоял бокал с прозрачным напитком, но лёд внутри не таял. Наоборот, медленно покрывал стекло белой изморозью.

— Смешно, а шутник то в теме, — пробасил крупный, прямо-таки бугай.

— Народ любит простые образы, — ответил центральный, — Холодильник, голова, премия Дарвина. Очень понятная композиция.

Бледный мужчина не повернул головы, но его губы едва заметно дрогнули.

— Однако, прошлая композиция была нарушена, — вздохнул он.

— Из-за тупицы Ветрова, — пробасил крупный.

— Ветров нарушил не композицию, а порядок, — медленно перевёл на того взгляд центральный.

На сцене комик тем временем продолжал:

— Мне кажется, если холодильник откусил тебе голову, твоя последняя мысль должна быть не «мама», не «господи» и даже не «я удалил историю браузера?». Нет! Последняя мысль будет звучать как-то так: «А это свет внутри выключился или я уже попал в ад?»

Смех накрыл зал с головой — неровный, подвальный и пьяный. Атмосфера за перегородкой стала чуть холоднее.

— Его зафиксировали, — произнёс бледный. Голос у него был тихий и ровный, будто слова доставали из морозильной камеры, — Он в ГОСТе… может заговорить и сдать нас с потрохами.

— Знаю, — кивнул центральный, — Может. Он то ещё трепло.

Крупный мужчина слегка наклонился вперёд.

— Он устроил переполох в «Домовой Плаза» самовольно. Хотел притащить МКС-01 и доказать, что полезен. Дебил… — последнее слово было произнесено с явной неприязнью.

— Не-а, — центральный мягко улыбнулся, — Дебил совершил бы ошибку случайно. Ветров же совершил её намеренно. Это куда хуже. У нас есть подтверждение от крысы?

— Есть, — слегка поежился бледный, — Маршрут группы был изменён. Ветров получил окно. Но дальше он вышел из схемы.

Центральный посмотрел на сцену. Комик как раз изображал разговор человека с сервисным центром:

— «Здравствуйте, у меня холодильник укусил мужа». «А вы пробовали разморозить?» «Мужа или холодильник?» «По инструкции сначала мужа».

Публика снова взорвалась. Центральный дождался, пока смех немного стихнет, и произнёс:

— Передайте нашему человеку в ГОСТе: Ветров должен замолчать навсегда.

— Грохнем дебила? — поднял бугай большие глазища.

— Несчастный случай, медицинская ошибка, осложнение фиксации, срыв с последующей утилизацией. Да пусть его хоть застрелят, вообще похер… Главное — чтобы Семён ничего не успел разболтать.

— А Ковалёв? — медленно провёл пальцем по ножке бокала бледнолицый. Лёд внутри тихо звякнул.

Услышав эту фамилию, центральный улыбнулся чуть шире.

— О Ковалёве нужно собрать всё. Не только внутренние отчёты. Реакции, режим, слабости, связь с Блендо, кто рядом с ним трется… и особенно — близкие. Бить всегда нужно по самому больному.

— Его уже начали обрабатывать, — сказал крупный.

— Замечательно, — центральный покачал головой, — Так пусть обрабатывают сильнее.

Он поднял бокал, в котором плескался красный напиток. При свете сцены жидкость на секунду показалась слишком тёмной, как венозная кровь. А где-то далеко, совсем в другой части города, бывший бариста, стажёр-носитель и официальный БРД-ЛОХ как раз был уверен, что умер. По крайней мере, очень старался в это поверить.

* * *

Темнота вокруг была плотной, ледяной и такой неприятной, будто меня завернули в пакет как кусок мяса и засунули в морозилку. Никакого света в конце тоннеля. И ангелов тоже не видно, как чертей с вилами, которые противным таким голоском говорят: «Ковалёв, вы опять не по форме». Просто темнота и ощущение, что голова у меня отделилась от всех остальных неудач.

«Вот и всё. Помер», — подумал я.

Мысль была на удивление спокойной. Видимо, мозг решил, что после осознания простой мысли: «тебе отгрыз башку холодильник» — паниковать уже как-то поздно. Оставалось только принять ситуацию и попытаться выглядеть достойно. Хотя бы внутренне. Внешне я, скорее всего, сейчас выглядел ещё более жалким, чем при жизни.

«Интересно, а почему меня не пустили ни в рай, ни в ад?»

В рай — понятно. Там, наверное, строгий фейсконтроль. Приходишь такой: «Здравствуйте, я Максим, бариста, стажёр-носитель, иногда миксер». А святой Пётр смотрит в список и говорит: «У нас тут люди вообще-то! Мученики, праведники. А БРД-ЛОХам — в соседнее окно». В аду, к слову, тоже могли отказать. Там, в конце концов, профессионалы работают. Черти, котлы, вечные муки. А тут появляюсь я и говорю: «Добрый вечер, меня убил холодильник». Они переглядываются, понимают, что хуже исполнить не смогут, и закрывают лавочку… А вообще! Обидно… Я ведь многого не успел… Не успел нормально провалиться в кредитную яму. Не успел жениться, чтобы потом развестись, а бывшая жена отсудила у меня всё: квартиру, машину, которой у меня никогда не было, кофемолку, остатки достоинства и право называть себя пострадавшей стороной. Не успел завести ребёнка, который в подростковом возрасте сказал бы: «Пап, ты кринж», а я бы ответил: «Сынок, я буквально человек-миксер, у меня есть право быть кринжем». Не успел вернуться за котлетой и борщиком. Вот это, пожалуй, било больнее всего.