Коготь и цепь, стр. 36
– Конечно-конечно, – отозвался Яфур, поднимаясь следом. Бану видела, что, несмотря на слащавость тона, выглядит тан не особо довольным тем, как закончилась их беседа.
Едва за Каамалом закрылась дверь и Бану уселась на место, потирая лоб, в комнату вихрем ворвался Русса.
– Что за въедливый старик! – разошелся он прямо с порога. – Думал, он никогда не свалит! – Ворча, бастард размахивал каким-то очередным пергаментом. – Вот, сегодня днем привезли, не успел передать тебе.
Русса вложил в протянутую ладонь сестры конверт с черной печатью. Гнилое предчувствие закралось в душу Бану мгновенно.
– Честное слово, – сокрушался Русса, потрясая пятерней, – этот седобородый кретин приехал только утром, и ты посмотри – достал уже всю родню и всю прислугу! То не так, это не тут, тот не так сказал, эта не так посмотрела! Даже Ниильтах – Ниильтах, Бану! – заявил, что она «смеется так, как не все танин могут себе позволить, что, конечно, не очень ценится»! Тьфу! Никакого сладу! Бану, – брат почти грозно поглядел на таншу, вперив кулаки в стол, – он тут признает только тебя и Маатхаса! Сделай что-нибудь!
Бансабира лениво поглядела на брата и, вновь взглянув на конверт в руках, сломала печать.
– А Маатхас что? Никак за день себя не проявил?
Русса махнул рукой:
– Маатхас, едва его увидел, заявил что-то вроде: «Ох, сто лет не видел Яфура Каамала. И еще не видел бы столько же». Поэтому, как только они поздоровались, я опять втюхал Сагромаха Гистаспу и заслал на верфь. Пусть проветрится.
Бану с серьезным видом скользила взглядом по строчкам письма. Руссу одинаково раздражали и складочка меж сестриных бровей, и то, с какой надменной рожей танша сейчас внимала тому, что он говорит.
– И соответственно Яфур тут же свалился на ваши с Тахбиром головы? – бесцветно поинтересовалась женщина, не отрываясь от послания.
– Да не то слово! – с новой силой вспылил Русса. – Предлагали ему отдохнуть – нет, говорит, давно не был у Яввузов, осмотрюсь, погуляю. Нам за ним по пятам ходи, а он как кого увидит, тут же замечания делает. Пробовали сбагрить на него внука, в конце концов, ни разу не видел, – куда там! Старика хватило всего на полтора часа. В храм помолиться он не захотел, в склеп, сказал, слишком рано, в военную академию за таншей – слишком далеко, так что пришлось просто отправить его шататься по закрытым псарням. В сопровождении Лигдама и с надеждой, что наши собаки его съедят, – поспешил шутливо объяснить Русса, видя, какую неожиданно недовольную физиономию скорчила сестра. Несмотря ни на что, взгляд Бансабиры ни капельки не подобрел. Бастард постарался оправдаться: – Но, Бану, сама посуди, а что еще мы могли сделать?
Тану, всерьез занятая посланием, коротко возвела глаза на брата и вернулась к повторному чтению письма.
– Это же очевидно, – проговорила женщина с видом совершенно безмятежным, – вы могли сбыть Каамала в руки Гобрия.
Русса помолчал, выпучив на сестру глаза, потом решительно отфыркнулся и заявил, что толку от компании Гобрия для Яфура Каамала было бы немного.
– Гобрий, конечно, в отличие от большинства к тебе приближенных, не занят по восемнадцать часов в день и вообще практически ничего не делает. Но все-таки…
– Дело не в том, что у Гобрия много времени. – Бану наконец отложила письмо и настойчиво подняла глаза на брата. – Дело в том, что у Гобрия нет недостатков, – внушительно объявила она. А потом, отведя глаза, вполголоса заметила: – Кроме занудства.
Русса озадаченно поморгал, глядя на сестру, прыснул, а потом не удержался и загоготал в полный голос. Бансабира только мимолетно вздернула уголки губ. Когда мужчина взял себя в руки и смахнул проступившие от хохота слезы, он поинтересовался, отчего у сестры такое серьезное лицо. Танша кивнула на стул с обратной стороны стола, приглашая сесть, и протянула письмо брату.
– А ведь даже сорокоднев не прошел, – протянул тот после чтения, помрачнев: дух отца еще не достиг залов Нанданы, а Дайхатт уже просит заслать сватов!
– Думаю, гонец не рассчитал. Или день перепутал, когда надо отдать. Скорее всего, предполагалось, что я увижу эту бумагу только завтра.
– В любом случае, Бану! – разозлился Русса. – Ну должно же быть хоть какое-то почтение!
Бану пожала плечами:
– Чему удивляться, если тело отца едва успело остыть, как он уже был в нашем лагере с намеками.
– Вот сволочь, – озлился Русса.
Бансабира забрала бумагу и убрала в стол.
– Что ты ответишь?
– Правду, – отозвалась сестра. – Раману Тахивран требует моего участия в какой-то сомнительной кампании в Орсе, поэтому вскоре я просто уеду из танаара. А до той поры у меня дел полно.
– Что еще за кампания?! – вскинулся командир «меднотелых».
Бансабира коротко рассказала, в чем дело. Русса недовольно надулся:
– И когда?
– Скоро.
Повисло напряженное молчание.
– Да ты рехнулась, – наконец резюмировал Русса. Бансабира не стала спорить. – И зачем оно тебе надо? Скажешь, не смогла отказать государыне? Ты-то?
– Много причин, – уклончиво ответила Бану.
– Да хоть одну назови! – Упершись кулаками в столешницу, Русса вскочил.
По традиции на роль раманин избиралась одна из дочерей танских домов, реже кто-то еще. Сейчас, кого бы раману Тахивран ни выбрала, может выйти себе дороже: таны озлоблены, раздражены, и многие ненавидят друг друга. Того гляди, осадят в полном цвете Гавань Теней – и делу край. Остаются только чужестранки.
Было смешно и думать, чтобы перепуганная и мнительная государыня не надеялась каким-нибудь образом убить двух зайцев, поэтому Бану правомерно ждала подвоха. Если бы она хоть что-то знала о родине Гора, можно было бы строить какие-то предположения, что-то прогнозировать, пытаться разгадать замысел раману. Но поскольку наставник в свое время ничего, по большому счету, не рассказывал о стране, в которой вырос, приходилось устраивать разведку боем.
Русса все еще ждал ответа. Бану вальяжно повела в воздухе рукой.
– Хочу посмотреть на страну, в которой родилось одно немыслимое чудовище.
Русса выпучил глаза: что за ерунда такая? Пришлось объяснять.
– Русса, ну не будь дураком. Если царевна Орса станет раманин, значит, быть союзу этого Орса и Гавани Теней, и, значит, однажды мы можем стать союзниками. Но если север восстанет против Яасдуров или ахрамад Кхасав не женится на иноземной царевне, мы можем стать и врагами. В обоих случаях стоит узнать их получше. Не переживай, много времени мне не понадобится.
– Не переживать?! – взвился Русса, но, не найдя ни слов, ни смелости для признания, примолк. Бану и не требовалось, чтобы брат говорил, – хорошо, что он измучен чувством вины. Совесть – единственный способ держать в узде тех, у кого слишком сильные руки, прямая спина и вечно хорошее настроение.
Русса осел, не зная, что сказать, и больше не решаясь поднять на сестру глаза.
– Прошу прощения, госпожа, – постучали в дверь посреди затянувшейся паузы. – Прибыл командир Бугут, просит вашего разрешения.
Тану попросила брата пока молчать о разговоре и велела пустить Бугута. Им есть что обсудить. К тому же в обсуждениях подобного толка у Бану всяко больше уверенности.
Бану обрисовала планы дальнейших дел Бугута в нескольких скупых фразах. Деталям свой час. Выставив за дверь командира, танша кликнула Лигдама и наконец освежилась с дороги. Пока служанки помогали госпоже с ванной, оруженосец сбегал за ужином на двоих. Когда Бансабира в присутствии последнего облачалась в платье (Лигдам все еще учился правильно шнуровать корсажи, впрочем, как и Бану. И трудно сказать, чьи успехи были более плачевны), молодой мужчина поинтересовался, кого надо пригласить к трапезе. Ответ изрядно удивил:
– Иттаю, мою кузину.
Лигдам молча кивнул и метнулся за танин. Бансабира, напряженно хмурясь, разглядывала себя в зеркале: ну и о чем, скажите, полагается болтать с женщинами? Ладно, Гистасп же как-то нашел с ней общий язык, так что и она, Бансабира, сумеет. А ведь Гистасп далеко не Серт. Просто всегда улыбается, ведет себя вежливо и немножко заискивающе – так, как свойственно сильным людям, робеющим перед еще более сильным противником. С его бледной физиономией не удивительно, что командующему удается поддерживать обманчивый образ середнячка с такой убедительностью. Настолько сжился с собственной маской, что и не заподозришь, насколько однозначны его взгляды, крепка вера в себя, неколебима воля. Настолько, что и не заподозришь, что он, Гистасп, едва ли не храбрейший в ее армии воин, а его самообладание стократ тверже, чем у самой Бану.