Безжалостное спасение, стр. 4

Когда я повернулась обратно к Хани, мой взгляд смягчился. Эта женщина была единственным родным человеком, который у меня остался, и я любила в ней все, даже привычку волноваться по пустякам.

Я подошла ближе и взяла ее морщинистые, узловатые ладони в свои.

– Это всего на пару недель, Хани. Я скоро вернусь и снова буду ворчать, чтобы ты запирала дверь на ночь. – Дрожащий подбородок стремился выдать мои чувства, но я не позволила им вырваться наружу. – Мне нужно это сделать, и я не хочу с тобой ссориться перед отъездом.

Хани заключила меня в невероятно сильные для восьмидесятилетней женщины объятия.

– Сколько себя помню, ты всегда была упрямой.

Я рассмеялась, когда мы отстранились друг от друга.

Хани кивнула.

– Ладно, пойду готовить. Не отпускать же тебя в путь без закусок и на голодный желудок.

– С таким количеством свитеров в чемодане почти не осталось места, – предупредила я.

– Ерунда! Для коробки печенья с пралине место всегда найдется.

М-м-м, с пралине. Мои любимые. Думаю, хотя бы в одной битве можно уступить старушке.

Я усмехнулась.

– Тогда принесу пекан.

Это было неделю и почти десять тысяч миль назад.

Ты справишься, Штормовая девочка. Ты способна на все, что задумала. В голове прозвучал голос отца. Он всегда называл меня Штормовой девочкой, потому что в ночь, когда им одобрили удочерение, за окном бушевала гроза.

Сердце сжалось, но я взяла себя в руки. Сейчас не время вспоминать о прошлом. Это слишком мучительно. Мы втроем были командой – привыкли делать все вместе. Пока другие подростки мечтали уехать учиться в другой штат, я ограничила радиус выбора учебных заведений ста милями. Мама говорила, что мне нужно покинуть Саванну, чтобы стать более самостоятельной, но я так и не поняла, почему нельзя сделать это, оставшись в пределах города и продолжая устраивать наши «тако-вторники».

Конечно, меня, как единственного ребенка в семье, баловали, но в самом лучшем смысле этого слова. Родители относились ко мне с пониманием, но при этом проявляли строгость и любили меня безо всяких условий. Жизнь без них казалась бессмысленной. Серой и жестокой. Я провела два месяца, ощущая дыру в груди и гадая, смогу ли когда-нибудь снова нормально дышать.

К третьему месяцу в голове зародилась идея этой поездки, и я впервые увидела слабый проблеск надежды. Горе никуда не исчезло, но я с ним смирилась. Иногда меня по-прежнему накрывало так, что я чувствовала себя сплошной лужей печали, но сейчас на это не оставалось времени. Нужно было сохранять ясность ума и уверенность, чтобы ориентироваться в чужой стране. И, если уж на то пошло, именно желание вытеснить боль стало одной из причин, почему я так поспешно решилась на эту поездку. Можно было бы подождать, все спланировать и не торопиться. Но мне нужна была встряска – и она сработала безупречно.

Между планированием, упаковкой чемоданов и отъездом у меня почти не оставалось времени на мысли о родителях. Дорога до отеля ничем не отличалась. Спустя три изматывающих часа после приземления я рухнула на кровать в своем номере и поблагодарила небеса за то, что добралась.

Казалось, я не спала несколько суток. По местному времени было всего четыре часа дня, но меня это не волновало. Мои глаза горели и требовали сна. Я даже не переодела легинсы, в которых летела, а просто нырнула под одеяло и отключилась. Мои поиски начнутся завтра, а пока – блаженное забвение.

Я никогда не задумывалась о русском языке, пока он не окружил меня со всех сторон. По сравнению с мягким южным акцентом все здесь звучали на удивление враждебно. Да и выглядели слегка пугающе.

Хотя, возможно, так говорят и выглядят жители больших городов. Откуда мне было знать? Большую часть жизни я провела в пригородах Саванны. И если бы мне пришлось постоянно жить в таком жутком холоде, я бы тоже, наверное, стала ворчливой, так что винить местных было не за что. Октябрь еще даже не перевалил за середину, а солнце уже с трудом пробивалось сквозь густые тучи и пронизывающий холод. Я содрогнулась при мысли о том, что творится здесь в феврале.

Несмотря на негостеприимную обстановку, мне все же удалось добраться до места, которое неделями не выходило у меня из головы, – до адреса приюта, куда меня принесли младенцем. Примерно через месяц после несчастного случая, разбирая вещи мамы и папы, я нашла документы об усыновлении. Они никогда не скрывали, что я приемный ребенок, и были настолько замечательными родителями, что у меня не возникало желания копаться в своем происхождении. Конечно, иногда я думала о своих русских корнях, много размышляла о прошлом, но никогда не чувствовала острой необходимости искать ответы.

Все изменилось, когда мой мир рухнул. Родители и были этим миром. Без них я будто дрейфовала в пустоте, лишенной смысла. Поиски биологической семьи помогли мне отвлечься и обрести цель. Они давали надежду, что эта бесконечная, разъедающая тоска, тяготившая каждый мой шаг, однажды станет выносимой.

Убеждая себя, что это просто любопытство, я сначала просто вбила адрес в «Google Картах», чтобы взглянуть на здание и убедиться, что оно все еще существует. Но стоило увидеть на экране массивное кирпичное строение, как я задумалась о том, что еще можно узнать от людей, которые там работают.

В детстве я придумала себе историю о матери, которая, оказавшись в тяжелых обстоятельствах, оставила меня в надежде на лучшую жизнь. О том, что она была доброй и самоотверженной, раз пошла на такую жертву, и, что важнее, где-то там, вдали, думала обо мне.

Это была романтизированная версия, и меня она устраивала. Зачем сразу думать о худшем, если можно верить в лучшее? В моих фантазиях где-то могла существовать целая семья, которая ждала моего возвращения. У меня никогда не было братьев и сестер, и я даже не думала, что хочу их, пока всерьез не допустила возможность их существования.

Как только эти вопросы начали жужжать у меня в голове, они стали надоедливее мух на пикнике. Нужно было хотя бы попытаться найти ответы. Если поиски зайдут в тупик, что ж, по крайней мере, я буду знать, что попыталась.

Первым делом я позвонила по номеру, указанному в Интернете. Автоответчик на другом конце говорил что-то на русском, но раздраженный тон создавал впечатление, что номер больше не обслуживается. Не готовая так быстро сдаться, я отправила электронное письмо. Ответа не последовало. Может, оно попало в спам? Или получатель не захотел возиться с переводом? А вдруг сообщение попало человеку, который больше там не работал? Я не могла знать наверняка, но не оставляла попыток.

Следом последовали еще три найденных в Сети приюта. Во всех трех случаях трубку брал… тот, кто не говорил по-английски. После нескольких бессмысленных попыток объясниться каждый разговор заканчивался ничем.

Единственным проблеском надежды стало электронное письмо непосредственно в Министерство труда и социальной защиты. Там ясно дали понять, что у меня больше шансов умереть от солнечного удара в Сибири, чем получить какую-либо информацию, если я не предоставлю им оригиналы документов. И даже в этом случае можно было надеяться разве что на чудо.

Я решила рискнуть. Альтернатива продолжать тонуть в болоте больше не казалась мне привлекательной, а плечи ныли от тяжести горя. Я была готова сбросить это бремя и снова вспомнить, ради чего вообще стоит жить.

Изматывающе эмоциональный путь привел меня к настоящему моменту, где я стояла перед тем самым кирпичным зданием, которое впервые увидела на экране. Следовало догадаться, что что-то не так, раз номер не обслуживался, но в погоне за спасением я цеплялась за оптимизм, убеждая себя, что его написали с ошибкой или просто изменили. Теперь же тревога приковала мои ноги к бетону.

Здание передо мной выглядело таким же брошенным, как и дети, которые когда-то называли его домом. Я сразу поняла, что это то самое место, которое видела на снимках. Мне и в голову не пришло, что зернистое фото могло быть устаревшим. Еще больше беспокойства вызвало отсутствие вывески на грязном фасаде. Если бы не мелькнувший внутри силуэт, можно было подумать, что здание вот-вот снесут.