Привет Европа (СИ), стр. 75
— А мы тебя любим голодным. Ты особенно честный.
Это было правдой.
И Барселона очень скоро получила еще один шанс убедиться в этом.
К обеду они проголодались правильно.
Не до злости, а до той приятной ясности, когда организм честно сообщает: хватит любоваться архитектурой, давайте теперь уважим гастрономию.
Кафе нашли не самое нарядное и потому, как показалось Дану, самое перспективное. Без лишнего лоска, без туристической улыбки во все зубы, зато с тесноватыми столами, хорошим шумом внутри, хозяином, который не пытался очаровывать — он просто работал, — и запахом кухни, после которого любой серьезный разговор можно было отложить.
— Вот сюда, — сказал Дан.
— По какому признаку? — спросила Лена.
— Там пахнет правдой.
— Сильный критерий, — заметила Наташа.
— Не подводил еще.
Сели в тени у открытого окна. Внутри звенели приборы, кто-то спорил на смеси испанского и каталонского, мелькали официанты, с кухни шел горячий, густой, беспощадно аппетитный воздух.
Заказ делали почти с наслаждением.
Несса помогала с языком, но Дан и сам уже кое-что выцеплял из меню и из логики местной еды. Он вообще любил разбираться, что люди едят там, где живут по-настоящему. По кухне многое видно. Где народ доверяет простому продукту — там обычно и в жизни меньше дурной мишуры. Где все построено на маскировке — там тоже понятно.
Здесь маскировкой не пахло.
Сначала принесли pan con tomate — простой, как хороший пас в одно касание, и такой же гениальный. Хлеб, натертый томатом, чесноком, с оливковым маслом, чуть солью. И все. Но если хлеб правильный, помидор живой, масло честное — этого достаточно, чтобы человек на минуту замолчал от уважения.
— Вот, — сказал Дан после первого куска. — Гениальная штука. Ничего лишнего. Как хороший фланговый проход: быстро, ясно, вовремя.
— Ты и хлеб через футбол объяснишь, — фыркнула Маша.
— А что, плохо объяснил?
— Опасно убедительно.
Потом пошли tapas — и вот тут стол окончательно перестал быть просто столом, а стал испанским праздником в рабочем режиме. Тонкие ломти хамона. Жареные перчики. Маринованные оливки, такие, что после них обычные кажутся скромными родственниками. Креветки в чесночном масле, шипящие, пахнущие морем и сковородой. Кальмары. Маленькие картофелины с острым соусом и айоли. Анчоусы. Что-то еще, чего Дан не запомнил по названию, но запомнил очень телесно.
— Испания нас любит, — сказала Оля.
— Пока да, — ответил Дан. — Надо не испортить отношения.
— Ты собираешься сегодня забивать? — спросила Наташа.
— Я собираюсь сегодня жить красиво. А там посмотрим.
Основное блюдо добило окончательно.
Конечно, паэлья.
Ну куда без нее в такой день.
Принесли большую сковороду, от которой шел густой, медовый, морской, шафрановый запах, и все за столом чуть подались вперед. Рис правильный — не каша и не сухой, а напитанный вкусом. Морепродукты щедрые. Мидии, креветки, кусочки рыбы. Где-то еще курица — уже не про море, а про испанскую привычку не ссорить ингредиенты, если можно сделать вкусно всем.
Дан взял первую ложку, прожевал, кивнул и посмотрел на девчонок с выражением человека, который только что убедился: мир пока не сошел с ума окончательно.
— Восхитительно, — сказал он.
— Какой ты иногда культурный, — заметила Лена.
— Это когда рот занят.
— Запомним.
Паэлья была хороша именно тем, чем хороши настоящие вещи: не пыталась удивить фокусом, а просто делала все правильно. Море, рис, огонь, время, рука. И вот уже у каждого на лице то самое тихое счастье, которое редко бывает от великих идей, зато часто — от отличной еды в правильном месте.
На десерт взяли crema catalana — нежный крем с карамельной корочкой. Дан сперва сделал серьезное лицо, будто будет судить строго, потом разбил ложкой тонкий карамельный слой, попробовал и сразу понял, что строгости не получится.
— Плохо дело, — сказал он.
— Почему? — спросила Маша.
— Я начинаю понимать, как люди добровольно остаются в Испании.
— А ты думал, они тут по принуждению? — усмехнулась Наташа.
— Я думал, по заговору кухни и климата.
— И футбола, — напомнила Оля.
— Ну, это уже совсем нечестно.
За соседним столом кто-то узнал его не сразу, а по взгляду. Потом еще один. Потом третий. Шепот пошел, головы повернулись, но без дурной навязчивости. Испанцы в этом смысле нравились Дану: смотреть они умели, восторгаться тоже, но театрально лезть в тарелку — не обязательно.
Один парень лет двадцати, явно футбольный, все-таки подошел с блокнотом. Несса перевела его просьбу. Дан расписался, перекинулся парой фраз, услышал в ответ восторженное про Euro и про «русский джокер» и невольно улыбнулся.
А ведь уже разошлось.
Не только в России.
Не только дома.
По Европе тоже.
Странное дело — совсем недавно он был просто очень талантливым мальчишкой с мячом и дурным упрямством. А теперь сидит в Барселоне, ест паэлью, а местные парни смотрят так, будто перед ними приехавшее на обед футбольное явление.
— Привыкай, — сказал он себе мысленно. — Ты этого хотел. Только не зазвездись, дурак.
Это было важное напоминание.
Потому что вечером предстояло главное.
Матч.
Не просто товарищеский.
А такой, где на поле выйдут люди, которые уже сейчас задают ритм европейскому футболу. А рядом — его сборная. Лучшая команда мира последних лет. И он — внутри этого всего, не сбоку.
Дан вытер губы, допил воду и почувствовал знакомое спокойное напряжение.
— Ну что, — сказал он, — теперь можно и на стадион. Хватит Испанию есть. Пора с ней играть.
На стадион они ехали уже с совершенно другим дыханием.
Город вокруг оставался тем же — ярким, теплым, гордым, шумным, — но для Дана он как будто сузился до одного большого вектора. К арене. К раздевалке. К полю. К игре.
Все остальное не исчезло. Просто отошло на второй план.
И это он в себе любил. Умение переключаться быстро. Не ломая настроение. Не вымучивая пафос. Просто было одно — стало другое. Час назад он с удовольствием ел паэлью и спорил о хлебе. Теперь внутри уже шли линии, зоны, движения, фамилии, темп, взаимопонимание.
Матч всех звезд Европы против сборной России — звучало звонко даже без дополнительных украшений.
Трибуны гудели заранее. Люди шли плотным потоком, разноязыким, праздничным. Это была не враждебная толпа и не скучающая публика на выставке. Это были те, кто пришел смотреть футбол как искусство. И в таком настроении стадион опасно хорош: он поднимает тех, кто умеет, и быстро разоблачает тех, кто приехал отбывать номер.
— Ну что, русский джокер, — сказал себе Дан, выходя в подтрибунку, — давай без фокусов ради фокусов. Красиво — это не значит бесполезно. Красиво — это когда работает.
В раздевалке сборной России было то самое настроение, которое он любил больше всего.
Без истерики.
Без дешевой бодрости.
Мужики, которые знают себе цену и знают, что напротив тоже не мальчики.
Дасаев сидел спокойно, как гора в перчатках. Бессонов уже по привычке держался собранно и жестко. Панчик невозмутим настолько, что казалось — его и землетрясение сперва попросит разрешения. Кузнецов — сухой, внимательный. Демьяненко — свой, надежный. В центре — Яковенко, Михайличенко. Добровольский уже что-то язвил в сторону Заварова, тот ухмылялся, как человек, которому потом все равно отвечать на поле, а не словами.
— Ну что, мальчик, — сказал Добровольский, увидев Дана, — готов позорить Европу?
— Игорек, — спокойно ответил Дан, — я ее собираюсь воспитывать.
— Началось, — хмыкнул Панчик.
Миха — Михайличенко, капитан, — стоял уже в центре этого мужского хоровода уверенно и просто. Без позы. И Дан это уважал. Капитан — это не тот, кто громче всех орет. Это тот, возле кого всем нормально.
На противоположной стороне, у звезд, тоже было на кого посмотреть.