Привет Европа (СИ), стр. 44

— Зато полезный, — ответил он.

И Стамбул наконец дождался их на берегу.

Сойти с яхты и оказаться в городе было все равно что шагнуть из одной плотности воздуха в другую. На причале теснились грузчики, рыбаки, продавцы воды, мальчишки с подносами, мужчины в рубашках с закатанными рукавами, женщины в светлых платьях и платках, иностранцы с фотоаппаратами, моряки, полицейские, чайки, кошки и бесконечный шум жизни, который не утомлял, а подхватывал.

Они шли сначала вдоль порта, и город раскрывался слоями. С одной стороны — старые стены, арки, лестницы, потемневший камень, кривые улочки, по которым будто недавно прошли века. С другой — витрины, автобусы, автомобили, вывески, ряды кафе, какие-то мастерские, толпы спешащих людей. Пахло жареной рыбой, бензином, морем, кофе, табаком и специями. Издали тянулся призыв муэдзина, и на секунду весь этот гул будто собрался в одну ноту.

Для большинства девушек все это было первым большим европейско-восточным городом сразу. Несса бывала за границей, но и для нее Стамбул имел особый вес. Остальные, кроме Дана и Маши, вообще впервые видели мир по ту сторону привычного пространства, и это читалось во взглядах: они впитывали все подряд — двери, окна, мостовую, вывески, лица, лодки, купола.

— Как будто сразу несколько городов наложили друг на друга, — тихо сказала Лена.

— И никто не отменил ни один, — кивнул Дан.

Машка, помнившая Мексику и сумасшедший чемпионат мира, оглядывалась с видом человека, который уже понял главное: мир огромен, и в нем не обязательно все должно быть правильно, чтобы быть красивым.

— Тут даже хаос нарядный, — заявила она.

— Это потому что восточный, — ответил Дан. — У нас хаос обычно сначала матерится, потом чинит табурет.

Они смеялись и шли дальше. У причала старики играли во что-то вроде домино и спорили так, будто на кону стоял не вечерний досуг, а судьба пролива. На одной улице мальчишки гоняли тряпичный мяч между тележками. На другой через раскрытую дверь мастерской было видно, как мастер бьет молоточком по меди. Над головой сушилось белье, рядом стояла новенькая иномарка, а через минуту за углом открывался вид на старую мечеть, и все снова складывалось в странно цельную картину.

Стамбул и правда был городом контрастов, но не тех, что ради газетной фразы. Он просто отказывался выбирать одно лицо. И это Дану нравилось. Он шел вперед легко, как всегда, и девушки невольно держались ближе к нему — не потому, что боялись, а потому что рядом с ним любое новое место сразу становилось чуть понятнее, чуть дружелюбнее.

Когда жара наконец напомнила о себе всерьез, а впечатлений уже набралось на целую неделю разговоров, первой сдалась Наташа.

— Все, — заявила она. — История — хорошо, виды — хорошо, Восток и Запад — прекрасно. Но я хочу есть.

— Наконец-то здравая мысль, — одобрил Дан. — Идем искать настоящее.

Настоящее нашлось в небольшом кафе, не слишком нарядном снаружи, но полном запахов, от которых даже самый воспитанный человек быстро забывает о достоинстве. Внутри было прохладнее, стены украшали медные подносы и выцветшие фотографии, в углу бормотал телевизор, а хозяин с усами такого масштаба, будто на них держалась часть османского наследия, приветствовал гостей с той теплотой, которую узнают сразу: здесь умеют кормить.

Дан почти не заглядывал в меню. Он быстро переговорил с хозяином, задал несколько вопросов, кивнул и вернулся к столу с видом человека, обеспечившего команде правильный тактический рисунок.

— Сейчас будет, — сказал он. — И не торопитесь. Турки в еде понимают.

Когда принесли первое блюдо, девчонки на секунду просто замолчали. На больших тарелках лежали разрезанные пополам, туго свернутые лаваши, поджаренные до легкой золотистой корочки. Изнутри сочилось мясо — где баранина, где курица, где говядина, — сок смешивался с соусом, с тонко нарезанным луком, зеленью, помидорами. Рядом подали сыр, свежие огурцы, острый перец, несколько видов салатов, тарелки с ароматной зеленью, оливки, что-то кисломолочное, лепешки и еще соусы, от одного вида которых уже хотелось откусить половину мира.

— Это что, шаурма? — недоверчиво спросила Оля.

— Она самая, — подтвердил Дан. — Только не та, что потом где попало будут крутить на бегу, а нормальная, уважающая себя родственница.

Маша взяла половинку обеими руками, осторожно надкусила — и тут же закатила глаза.

— Все, — сказала она с набитым ртом. — Я остаюсь в Турции.

— Сначала доешь, потом решим вопрос с гражданством, — ответил Дан.

Девушки ели и смеялись, перебивали друг друга, менялись кусочками, спорили, у кого вкуснее. Баранина была насыщенной и пряной, курица — мягкой и сочной, говядина — плотной, с дымком. Лаваш хрустел по краям и пропитывался соком внутри. Зелень освежала, сыр добавлял солоноватую мягкость, соусы собирали все воедино.

— И почему у нас такого нет? — спросила Лена.

Дан пожал плечами.

— Потому что многие хорошие вещи сначала долго идут, а потом внезапно оказываются везде. Запоминайте. Еще пригодится.

Хозяин, заметив искренний восторг, расплылся в улыбке и сам принес чай — крепкий, янтарный, в небольших стаканчиках. За чаем появились сладости: пахлава, рахат-лукум, что-то ореховое в сиропе, тонкие рулетики из теста с медом и фисташками.

— Это уже нападение, — сказала Наташа. — Нас хотят отсюда вынести.

— Я сопротивляться не буду, — призналась Несса.

Разговоры за столом текли лениво и счастливо. Обсуждали город, людей, вкус мяса, странную мягкость турецкого хлеба, сладость чая, то, как непривычно и хорошо чувствовать себя чужими и при этом не потерянными. Дан время от времени вставлял короткие реплики, пояснял, откуда что пошло, как в Турции любят подавать мясо, почему чай здесь — почти отдельный язык общения. Девчонки слушали уже не как ученицы, а как свои: привыкли, что в нем странным образом уживаются талант футболиста, повадки уличного шутника, голова экскурсовода и аппетит человека, который умеет жить со вкусом.

Из кафе они действительно выбрались не быстро. Почти с сожалением.

— Если так будет в каждом городе, — заметила Оля, — мы до Франции доберемся шариками.

— Неправда, — возразил Дан. — Мы шариками не доберемся. Мы спортивные люди. Мы доберемся очень красивыми шариками.

Прогулка продолжилась, и постепенно улицы привели их туда, где город уже не просто жил, а шумно торговал собой. Рынок начинался с фруктов — горы персиков, инжира, винограда, дынь, арбузов, абрикосов. Все светилось, пахло, блестело, продавцы зазывали, как артисты. Дан купил арбузы, небольшие дыни, еще каких-то фруктов, и все это тут же обещали донести до причала.

Но на этом разумная часть закупки закончилась.

Потому что за фруктами начался вещевой ряд.

А там висела кожа.

Черная, коричневая, темно-вишневая, мягкая, плотная, короткая, удлиненная, с поясами, без поясов, с молниями, с прострочкой, с отложными воротниками. Летняя жара мгновенно проиграла эстетике, и Дан остановился так резко, будто увидел открывшийся фланг.

— О нет, — сказала Лена, сразу все поняв по его лицу.

— О да, — сказал Дан.

— Сейчас июль, — напомнила Оля.

— А куртки вечны, — философски ответил он.

Они еще смеялись, когда один из торговцев всмотрелся в него внимательнее, потом хлопнул себя по груди и что-то быстро сказал соседу. Сосед вытянул шею, третий уже явно был уверен, четвертый почти кричал. Через минуту вокруг началось то самое чудо узнавания, которое в футбольных странах распространяется со скоростью пожара по сухой траве.

— Дан! Латин! Русский! Футбол! — посыпалось со всех сторон.

Он обреченно, но весело вздохнул.

— Ну все, пропали, — пробормотал он.

Пропали, конечно, не в плохом смысле. Просто через пять минут вокруг собралась уже добрая половина ряда. Кто-то жал руку, кто-то вспоминал чемпионат Европы, кто-то изображал его голы, кто-то пытался говорить по-русски, кто-то по-французски, кто-то просто сиял. Девушек осмотрели с уважительным изумлением, и кто-то даже выдал фразу, которую перевели сразу трое: