"Фантастика 2026-153". Компиляция. Книги 1-22 (СИ), стр. 86
К середине июня мне пришло ответное письмо от государя на моё харбинское письмо о Кондратенко.
Оно лежало в обыкновенном конверте серой бумаги, с собственноручной надписью «Николаю Ивановичу Гродекову, в собственные руки». Артемий принёс его утром, с почтой.
Я открыл, прочёл.
«Дорогой Николай Иванович. Я получил Ваше письмо о Кондратенко. Я его прочёл два раза. Я понял Вас. Я Кондратенко запомнил. Я Вас за Ваше письмо благодарю. Государь мой посоветовал мне, чтобы я Вам отвечал лично, поскольку Ваше письмо было обращено лично. Я отвечаю. Я хочу Вам сказать одно. У меня в моём положении бывают дни, в которые я не знаю, кому верить. В такие дни я открываю шкаф, где у меня лежат Ваши письма за три года, и я их перечитываю. Они мне в эти дни помогают. Я Вам за них тоже благодарен. Берегите себя в Хабаровске, и кланяйтесь от меня Кондратенко, когда будете ему писать. Я Вас обнимаю. Николай».
Я прочёл три раза.
У меня в груди заскребло.
Это был мой государь. Тот самый, нерешительный, набожный, с грустными глазами, обыкновенно неспособный к большому делу в большом масштабе. И одновременно человек, у которого в шкафу лежали мои письма за три года, и который их перечитывал в трудные дни.
Я подумал, что у меня впервые за три года в этой жизни появилось чувство, какого у меня раньше не было.
Я к этому человеку привязался.
Я к нему относился не как к фигуре, на которой я отрабатываю свою комбинацию. А как к человеку, к которому у меня выработалось обыкновенное человеческое отношение. С его собственными слабостями. С его собственной нерешительностью. С его собственным, обыкновенно невидимым, желанием быть хорошим.
Это меня не отвлекало от плана. План оставался. Через восемь лет манифест об отречении от власти. Через восемь лет он перестанет править. Через восемь лет он останется на престоле, но снимет с себя это бремя самодержавия.
Но теперь у меня к этому плану прибавилось что-то ещё. Я к нему относился не как к политической операции. Я к нему относился как к освобождению. Я этого человека освобожу. От того, что ему не по силам. От того, что его медленно съедает.
Это было другое отношение. И с ним план становился не комбинацией, а спасением.
Я отложил письмо. Подошёл к окну.
За окном был июньский Хабаровск. Тёплый. С зелёными яблонями в саду у соседнего дома. С криками воробьёв на крыше. С пароходным гудком от пристани. С обыкновенной жизнью, которая шла своим чередом, не зная, что у меня в кабинете сейчас лежит письмо государя императора, и не зная, что я в этом письме прочёл.
Я подумал, что у меня впереди Ляоян.
В моей советской памяти Ляоянское сражение случилось с семнадцатого августа по двадцать первое августа тысяча девятьсот четвёртого года. По старому стилю с четвёртого по восьмое. Куропаткин против Ойямы. Шесть дней боёв. И на седьмой день Куропаткин отвёл армию. Из обыкновенной для русского начальника осторожности, не доверявшей собственным силам.
В этой жизни у меня другой расклад. Куропаткин в Петербурге. На фронте Линевич. Линевич не отступит.
К августу у Линевича под Ляояном будет сто двадцать тысяч в порядке. Против, может быть, ста тридцати у Ойямы. Японцы будут атаковать. Линевич будет держать. Я ему в письмах, которые ему отправлял через май и июнь, осторожно намекал, что на четвёртый день боя у японцев обыкновенно кончается наступательный запас, и что если в этот момент не отступать, а контратаковать, то Ойяма сам отойдёт.
Я не знаю, выйдет ли. Я в моей памяти этого опыта не имел. Это была у меня гипотеза, основанная на общей логике и на знании японского характера. Я её Линевичу передал. Дальше будет он.
Я отвернулся от окна. Подошёл к столу. Открыл тетрадь.
Записал короткой строкой:
«Государь ответил на письмо о Кондратенко. Я его теперь не только использую. Я к нему привязался. Это другая работа. Это освобождение, а не операция».
Закрыл тетрадь.
И в этот момент в дверь постучали.
— Войдите.
Вошёл Селиванов. У него в руке была телеграфная лента, ещё не разрезанная на полоски.
— Николай Иванович. От Чичагова. Срочная.
Я взял ленту.
«Хабаровск Гродекову срочно тчк сегодня в три утра по местному в проливе сухой залив миноносец стерегущий вступил в бой с двумя японскими миноносцами тчк бой длился сорок минут тчк наш миноносец потерял ход правый борт пробит две жертвы убитые шесть раненых тчк японцы оба миноносца ушли с повреждениями тчк стерегущий отбуксирован во владивосток тчк среди раненых лейтенант сергеев тяжело тчк потеря экипажа невелика тчк живы все офицеры тчк подробности почтой тчк чичагов».
Я прочёл два раза. Поднял глаза на Селиванова.
— Андрей Николаевич. Знаете, что это значит?
— В обыкновенной хронологии «Стерегущего» уже не должно быть.
— Не должно. По моей памяти «Стерегущий» погиб двадцать шестого февраля у Артура, в неравном бою с четырьмя японскими миноносцами. Погибли все, кроме двух матросов. По моей памяти этот корабль один из самых известных в истории нашего флота. О нём писали книги и ставили памятник в Петербурге.
— А сейчас он жив.
— Он сейчас не у Артура, он у Владивостока. Чичагов его перевёл в свой отряд ещё в декабре. Я ему тогда не приказывал, он сам так распорядился, посчитав, что у Артура у него своих миноносцев хватит, а у Владивостока их мало. Сейчас «Стерегущий» жив, потому что Чичагов в декабре принял правильное решение. Это не моя заслуга. Это его.
Селиванов помолчал.
— Это, Николай Иванович, у Вас сегодня второй день за полгода, в который у Вас живой остался известный исторический корабль.
— Второй.
— А сколько ещё будет?
— Не знаю, Андрей Николаевич. Я их по одному считаю. У меня впереди их много.
Селиванов помолчал. Потом сказал тихо:
— Николай Иванович. У меня тут к Вам один частный вопрос есть. Не сегодняшний, а вообще.
— Спрашивайте.
— У меня в кабинете лежит на полке тетрадь, в которую я последние два года иногда записываю. Не служебное. А свои мысли. О том, что у нас в крае происходит, и о том, что у нас в стране происходит. Я её никому не показывал. Я Вам сегодня говорю, что она у меня есть.
Я долго смотрел на него.
И мне в этот момент стало понятно одно. У Витгефта тетрадь на Английском проспекте. У меня в Хабаровске. У Гольдмана в его аптеке на Литейном. У Селиванова, оказывается, тоже. У всех моих людей, кого я постепенно к себе притягивал за эти три года, есть своя тетрадь.
Это и был мой круг. Все люди с тетрадями. Все люди, которые носили в себе непереданное, и которые наконец нашли, кому передать.
Я сказал тихо:
— Андрей Николаевич. Спасибо, что сказали.
— Не за что.
— Я Вам отвечу взаимно. У меня в верхнем правом ящике стола лежит моя тетрадь. Если со мной что-нибудь случится, она Ваша. По наследству. Я Вам разрешаю.
— Принимаю.
Мы пожали руки. Селиванов вышел.
Я сел обратно за стол. У меня сегодня день вышел очень полный. Письмо государя. «Стерегущий». Тетрадь Селиванова. И всё это в одно утро.
Я подумал, что у меня в Хабаровске жизнь идёт быстро. Быстрее, чем в Артуре. В Артуре было одно большое решение, и под него собирались дни. Здесь, в Хабаровске, в обыкновенном моём служебном порядке, решений было много, и они шли валом, день за днём, накладываясь.
Это была моя работа. Я её любил. Я по ней соскучился в дороге.
Я открыл первую стопку Соломина и начал работать.
Глава 11
В Хабаровске я просидел весь июль.
Это было обыкновенное лето. Жара. Длинные сухие дни. Амур в августе обмелел и стал жёлтым у берегов. По вечерам с реки дуло прохладным ветром, и я тогда обыкновенно выходил с Артемием на крыльцо и сидел с ним на скамейке, без всякого занятия, минут по двадцать. Кречетов мне это прописал. Час физического безделья каждый вечер, без книги и без бумаг. Я выполнял.
Работа шла своим чередом. Селиванов держал круг. Будберг шифры. Соломин ежедневные стопки. Северцов, который вернулся со мной из Артура, у меня превратился окончательно из адъютанта в личного секретаря по политической части: он вёл переписку с Гольдманом, с моими сибирскими корреспондентами, с Витте по особой линии. Воронин писал мне один длинный отчёт за всё лето по социальной обстановке в крае, и этот отчёт оказался единственной моей подробной картиной того, как у меня в крае живут обыкновенные люди в военное время. Я его за июль прочёл два раза, и в нём была одна вещь, которая мне понравилась больше всего: у нас в крае военные тяготы переносились легче, чем в среднерусских губерниях, потому что мобилизация не выгребла мужчин дочиста, а налогообложение я с осени распорядился держать на старом уровне.