"Фантастика 2026-153". Компиляция. Книги 1-22 (СИ), стр. 82
Макаров долго молчал. Очень долго. Минут пять. Он сидел в кресле, смотрел в камин, держал в руке чашку и не пил.
Потом сказал тихо:
— Николай Иванович. Я Вам отвечу. Я с Вашим вторым пунктом — соглашусь.
Я чуть выдохнул.
— Я Вам соглашусь не потому, что Вы меня переубедили. У меня в голове это будет лежать как уступка, и я в первый же раз, когда мне захочется идти головным, буду это чувствовать. Но Вы меня перебили одной фразой. «Берегите себя не для себя, а для эскадры». Это — то, против чего я возразить не могу. Я согласен.
— Спасибо, Степан Осипович.
— Не благодарите. Я ещё не сделал. Я согласился.
— И этого мне достаточно.
Макаров чуть улыбнулся. У него улыбка была — короткая, но широкая, открытая, мужицкая. Не как у Витгефта, не как у Кондратенко. Это была улыбка человека, которого редко удавалось переубедить, и который сейчас был с этим — не в обиде.
— Третье?
— Третье. Когда эскадра возвращается в гавань — она возвращается так же, как выходила. Тралы впереди. Никакого парадного входа. Никакого «маневрирования у входа для красоты». Прямо за тральщиками, в линии, флагман — третьим.
— Это уже совсем стариковский порядок, Николай Иванович.
— Степан Осипович. Это и есть мой главный аргумент. Война не место для красоты. Война это место для арифметики. Я Вам предлагаю — на эту войну — забыть про красоту. Когда мы её выиграем, у Вас будет много времени для красоты. Сейчас — арифметика.
— Принимаю.
— И четвёртое.
— Четвёртое — что?
— Степан Осипович. Я Вам обещаю — если Вы эти три условия выполните, я Вам в Петербурге буду писать раз в месяц частные письма с моими наблюдениями по флоту в крае. Я Вам обещаю, что у Вас в Артуре всегда будет — мой человек по сухопутному фронту (это Кондратенко, который у меня в круге). Я Вам обещаю, что у Вас во Владивостоке всегда будет — мой человек по морскому крылу (это Чичагов). Я Вам обещаю, что когда Вам в чём-нибудь будет тяжело в Петербурге — а Вам там будет тяжело, у Вас с морским ведомством обыкновенные тёрки, я знаю — я Вам через Куропаткина и через свою линию в Зимнем буду подкладывать поддержку. Я Вас не предам, Степан Осипович. Я Вас приняю в свой круг.
Макаров посмотрел на меня. Долго.
Потом сказал тихо:
— Николай Иванович. Я в свои пятьдесят пять лет в первый раз слышу от старшего такие слова. Я Вам отвечу так же. Я Вас тоже приняю в свой круг.
Мы встали оба. Подошли друг к другу. Обнялись. Я был выше его на полголовы. У него от тужурки пахло табаком и морской солью. Я обнял его коротко, по-обыкновенному, как обнимаются старые мужики, не привыкшие к нежностям. Он меня тоже коротко.
Мы расстались на ступенях кресла. Сели обратно.
— Степан Осипович. Чая ещё?
— Пожалуй.
Дукельский вошёл, подлил, ушёл. Мы сидели у камина.
— Расскажите мне про Хабаровск, Николай Иванович. У меня к Хабаровску свой интерес. Я там никогда не был.
— Расскажу.
Я рассказывал ему — час. Про мой жёлтый дом на яру над Амуром. Про Соломина и Будберга. Про Селиванова, который мне начальник штаба и без которого я бы ничего не сделал. Про Кречетова, который мне врач, и который мне на дорогу прописал порошки. Про Чичагова во Владивостоке, который потопил «Идзумо». Про Линевича в Харбине, который в эту минуту наращивает корпус под Ляояном. Про учительницу в Покровке, которая первая в крае открыла школу для казачек-девочек. Про нанайцев и про моего знакомого старика Хохо, который сказал «если будет нужда, мы все придём».
Макаров слушал не перебивая. У него на лице постепенно появлялось выражение, какое я в моей советской памяти не раз видел на лицах моих преподавателей в академии, когда им рассказывали что-то, чего они в своих собственных книгах не предполагали. Это было — открытое лицо. Слушающее.
Когда я закончил, он долго молчал. Потом сказал:
— Николай Иванович. Я Вам одно скажу. Я когда-то думал, что флот — это особенный мир, отдельный от России, в котором мы, моряки, живём своей собственной службой. Я сейчас Вас слушал, и я понял, что флот без той России, которую Вы описываете, не существует. И что Вы, не моряк, понимаете флот лучше, чем большая часть нашего ведомства.
— Не лучше. Иначе.
— Пусть будет «иначе». Но это «иначе» нам сейчас нужно больше, чем то наше.
Мы посидели ещё. К одиннадцати часам я встал. Макаров встал тоже.
— Степан Осипович. Я в Артуре пробуду ещё три дня. Если Вам нужно будет что-то у меня прояснить, или если у Вас будет что мне передать в Хабаровск, дайте знать. Я в Доме проезжающих.
— Хорошо.
Мы пожали руки. Не обнимались больше. Это было — сказано.
В дверях я обернулся.
— Степан Осипович. И — два слова на прощание.
— Слушаю.
— Не геройствуйте. Не один Вы геройствуете, Россия много где. У нас сейчас нехватка не героев, а живых. Будьте живой.
Макаров чуть улыбнулся.
— Буду живой, Николай Иванович.
Я вышел.
Кондратенко в передней встал. Мы поехали обратно в Дом проезжающих. По дороге я ему рассказал коротко: три условия приняты. Третьим в линии. Тралы впереди. Никакого парадного входа.
Кондратенко долго молчал.
Потом сказал тихо:
— Николай Иванович. Если бы кто-нибудь два года назад сказал мне, что приамурский генерал-губернатор за полтора часа разговора перепишет тактику эскадры Тихого океана, я бы рассмеялся. А сейчас я не смеюсь.
— Это не я перепишу. Это Макаров перепишет. Я ему только подал.
— Не скромничайте.
— Я не скромничаю, Роман Исидорович. Я констатирую. Если бы Макаров не захотел — никакая моя подача его бы не заставила. Он захотел. Это его заслуга, не моя.
— Это вы оба.
— Это мы оба.
Мы помолчали. Сани постукивали полозьями.
В Доме проезжающих я разделся, лёг. У меня в груди слегка пощёлкивало — не давило, а пощёлкивало, как пощёлкивает у старого человека после большой работы. Северцов вошёл с порошками.
— Николай Иванович.
— Да, Сергей Андреевич.
— Как?
— Сделано, Сергей Андреевич.
— Слава Богу.
Это была первая фраза в нашей с ним переписке за все три года, в которой Северцов помянул Бога. Я её заметил. Я не показал.
В Артуре я пробыл ещё три дня.
За эти три дня я ещё раз ужинал с Кондратенко — без всякого дела, по-дружески. Шварц забегал утром на полчаса доложить, что работы на форте номер два идут по графику, цемент Беккера пришёл с владивостокским пароходом. Витгефт прислал записку: «Николай Иванович. Степан Осипович вчера вечером отдал по эскадре приказ номер сорок семь о порядке выхода. Тралы впереди. Флагман третьим. Парадного входа в гавань не делать. Я Вам этот приказ перешлю частным порядком, чтобы у Вас в Хабаровске копия была. Витгефт».
Я записку прочёл. Сжёг.
Двадцатого марта я выехал из Артура.
Кондратенко на вокзал приехал. Без свиты. Мы стояли с ним у моего вагона минут десять, молчали. Поезд тронулся. Кондратенко поднял руку. Я ему — тоже.
Тридцать первого марта я был в Харбине.
Этот день я провёл — как обыкновенный рабочий день. У Линевича в штабе. С картами. С донесениями. С разговорами. У него к концу марта под Ляояном стояло уже тридцать две тысячи. Засулич с Фынхуанчена просил два батальона усиления; Линевич ему дал три. Японцы за прошедший месяц подтянули к Фынхуанчену силы и готовились к новой попытке. Засулич готовился к ним.
В четыре часа дня мне принесли телеграмму.
Я её распечатал у Линевича в кабинете. Линевич стоял рядом, ждал.
Телеграмма была от Витгефта. Шифр «Аскольд». Текст:
«Аскольд тридцать одно тчк сегодня в десять утра эскадра вышла в море тчк тральщики впереди тчк флагман третьим тчк на выходе подняли две мины тчк одна по правому борту от Полтавы кабельтов тчк вторая по левому от Цесаревича два кабельтова тчк в десять сорок Петропавловск головной броненосец полтава подорвался на третьей мине которую не успели поднять тчк полтава потеряла ход правый винт разрушен экипаж все живы тчк степан осипович приказал отбуксировать полтава обратно в гавань тчк продолжать выход не стал тчк эскадра вернулась в одиннадцать сорок тчк степан осипович живой и здоровый тчк ещё раз карту смотрел тчк сказал передать вам тчк николай иванович был прав тчк витгефт».