"Фантастика 2026-153". Компиляция. Книги 1-22 (СИ), стр. 78

— Что у Вас с Алексеевым по существу за разногласие?

Витгефт усмехнулся.

— У меня с Алексеевым, Николай Иванович, разногласие простое. Он считает, что я не должен возражать ему. Я считаю, что я должен. На этом мы остановились ещё в декабре, когда я ему написал записку о неготовности эскадры к ночной атаке. Записку он положил в стол, мне устно через Молласа передал, что я не понимаю стратегической обстановки, и просил впредь не утруждать его подобными бумагами. Я записку повторил в письменном виде ещё двадцать пятого января. Алексеев не ответил. Двадцать седьмого японцы напали, и мы потеряли два броненосца на полгода. Он мне после этого не сделал ни одного замечания и не написал ни одной строки. Я понимаю это так, что он считает себя обыграным и сейчас собирает на меня компромат, чтобы свалить.

— И сколько Вам осталось до того, как он соберёт?

Витгефт пожал плечами.

— Может быть, месяц. Может быть, до прибытия Макарова. Когда Макаров приедет, я ему передам командование официально и уйду на «Севастополь» под Эссена. Я к этому готов.

Я наклонился вперёд.

— Вильгельм Карлович. У меня к Вам предложение, которое Вы можете отклонить.

— Слушаю.

— Если Алексеев Вас попытается убрать раньше Макарова, я хочу, чтобы Вы знали: у меня в Петербурге есть прямой выход на государя через Куропаткина, и я этим выходом могу воспользоваться. Я не буду этого делать, если Вы сами не попросите. Но если Вы попросите, я попрошу Куропаткина задержать Ваше смещение до Макарова, и Куропаткин это сделает.

Витгефт долго молчал. Потом сказал тихо:

— Николай Иванович. Я Вашему предложению удивлён. Я с Вами впервые говорю. И Вы мне предлагаете заступничество перед государем.

— Я Вам предлагаю не заступничество. Я Вам предлагаю, чтобы Вы три недели до Макарова не были выкинуты по политическому капризу одного человека, и чтобы эти три недели у эскадры был командующий, который Вы. Я это Вам предлагаю, потому что вчера за столом у Стесселя Вы по двум вопросам сказали то, что думали, а не то, что было удобно. Это много, Вильгельм Карлович. Это в нынешнем нашем военном собрании — мало кто. Я хочу, чтобы Вы остались на месте.

Витгефт долго смотрел на меня. У него на длинном лице ничего не двигалось, но в глазах появилась усталость, перешедшая в что-то спокойнее.

— Николай Иванович. Если Алексеев меня попытается убрать раньше Макарова, я Вам телеграфирую одно слово: «Прошу». По шифру, который мы с Вами сейчас же установим.

— Договорились.

— Это много для меня. Я к этому не привык.

— Привыкайте. Я Вас в кругу своих людей считаю с сегодняшнего утра.

Витгефт чуть улыбнулся. У него улыбка была тонкая, недолгая, как у человека, который улыбаться разучился.

— Спасибо, Николай Иванович.

Мы посидели ещё с полчаса. Витгефт показывал мне на карте расположение эскадры, обороны входа в гавань, дозорные точки. Я ему рассказал, что у меня во Владивостоке Чичагов держит особый порядок: миноносцы Иессена работают по перехвату японских транспортов в Корейский пролив, и за прошлую неделю потоплено три парохода, повреждён крейсер «Идзумо». Витгефт это знал по донесениям Старку, но из моих уст услышал подробности, которые в донесениях не были.

— Чичагов у Вас работает хорошо.

— Чичагов у меня работает по уставу.

— У него во Владивостоке всё гладко?

— У него всё гладко в той мере, в какой это возможно во Владивостоке. Морской министр Авелан два месяца назад послал ему запрос: «Объясните, почему Ваш отряд тратит уголь сверх нормы». Чичагов ответил коротко: «По охоте». Авелан ему больше не пишет.

Витгефт усмехнулся.

— Это хорошо.

— Это в моём стиле.

— Я заметил.

В двенадцать сорок мы закончили. Я встал. Витгефт встал тоже. Мы условились о шифре — простом литерном, который Северцов записал в свою книжку. Витгефт дал мне свой личный сигнал — слово «Аскольд» с числом дня. Я ему дал своё — «Хабаровск» с тем же.

На прощание у трапа Витгефт сказал тихо, так, чтобы вахтенный мичман не услышал:

— Николай Иванович. Я Вам ещё одно скажу. У меня дома, в Петербурге, на Английском проспекте, в квартире на втором этаже, в столе у меня лежит тетрадь. В этой тетради я двадцать лет пишу мысли. Не служебные, а свои. О флоте, о государстве, о том, куда мы все идём. Я её никому не показывал. Я её и Вам не покажу сейчас. Но я Вам сейчас её упомянул. Если со мной что-нибудь случится, и если Вы окажетесь у моей вдовы, попросите её отдать Вам эту тетрадь. Я ей сегодня же напишу, чтобы она знала.

Я посмотрел ему в глаза.

— Вильгельм Карлович. Не нужно её упоминать. С Вами ничего не случится в ближайшие три недели. Я Вам это обещаю.

Витгефт чуть улыбнулся.

— Это много, Николай Иванович. Но всё-таки я Вам её упомянул. Это моя страховка.

Мы пожали руки.

Я спустился по трапу в шлюпку. Северцов сел рядом. Китайский матрос-перевозчик отвалил.

Я смотрел на «Аскольд», уплывающий за корму. Длинный, пятитрубный, серый, с тонкой белой полосой по борту. Витгефт остался стоять у трапа в своей тужурке, маленькой фигурой над высоким бортом. Через минуту он повернулся и ушёл вглубь корабля. Шлюпка пошла к молу.

Северцов посмотрел на меня.

— Николай Иванович. У Вас обыкновенный обманчиво спокойный вид. Вы что-то решили.

— Решил, Сергей Андреевич. Я Витгефта взял в круг.

— Это много за один разговор.

— Я знаю. У меня сегодня второй раз подряд за два дня сделалось то, что в Хабаровске я готовился делать месяцами. Иногда так бывает.

— Кречетов мне велел напомнить про порошки.

— Принял утром. Приму вечером. Скажите Кречетову, что я выполняю.

— Скажу.

Мы дошли до мола, высадились, поехали обратно в Дом проезжающих. По дороге я думал — над тем, что мне Витгефт сказал в последний момент про тетрадь. Это была у него обыкновенная стариковская страховка. Я его понимал. У меня самого в Хабаровске в шкафу стояла моя тетрадь, и я её тоже не показывал никому. Я её только себе показывал. И я в эту минуту в шлюпке подумал, что у каждого из нас, кто несёт это бремя — тех, кто слишком много видит и кому не с кем поделиться — есть такая тетрадь. У Витгефта на Английском проспекте. У меня в Хабаровске. У Гольдмана, я уверен, тоже есть, в его аптеке на Литейном. У Кречетова, я думаю, нет — у Кречетова всё в голове, он другой человек. У Селиванова, я не знаю, может быть, есть.

«Это, голубчик, и есть твой круг, — подумал я. — Все люди с тетрадями. Все люди, которые носят непереданное в себе, и которые ищут, кому передать, прежде чем умрут. Я для них — тот, кому можно передать. Они для меня — те, кому я передам, когда сам устану».

Это была мысль, на которую у меня в груди немножко стало теплее.

В Артуре я пробыл ещё пять дней.

За эти пять дней я сделал три вещи.

Первая — закончил с Кондратенко. Мы виделись ещё дважды. Один раз он мне показывал крепость по верхнему фронту, на конной прогулке от форта номер три до Куропаткинского редута и обратно. Это была не инспекция — это была обыкновенная поездка двух старших офицеров по объекту, в которой я слушал, а он рассказывал. Я задавал вопросы по существу: где у него самые тонкие места, где у него самые сильные. Он отвечал прямо. У него самое слабое место было — связь между сухопутным фронтом и портовой стороной; они с Стесселем сидели каждый в своей канцелярии, и переписка между ними была через адъютантов. На этом я ему пообещал помочь — через Витгефта установить прямую связь морского отделения с сухопутным, минуя Стесселя. Кондратенко кивнул.

Второй раз мы виделись у меня в Доме проезжающих. Он зашёл вечером, без объявления, на час. У меня к тому времени уже был ужин на столе для нас двоих — Северцов догадался приготовить. Кондратенко выпил со мной одну рюмку водки, поел горячего, поблагодарил. Сказал короткое:

— Николай Иванович. Я Шварца сегодня ввёл в курс, что мы с ним отныне работаем парой. Он у меня будет старшим инженером по всему восточному фронту. Это смещение положения, к которому он сам никогда бы не пришёл. Он мне в ответ сказал: «Спасибо, Роман Исидорович. Я и не верил, что доживу до такого назначения». Это, Николай Иванович, было сегодня вечером главное событие в крепости.