"Фантастика 2026-153". Компиляция. Книги 1-22 (СИ), стр. 16
Через пять минут я понял, что и тело Гродекова знает это всё лучше меня. Я почувствовал, как у меня сами собой расслабляются плечи, как опускается дыхание. Гродеков, видно, в эту баню ходил часто — раз в неделю, может быть. Тело помнило. Я ему позволил вести.
— Ваше высокопревосходительство, — спросил Будберг, уже отхлопав Северцова и подходя ко мне. — Желаете?
— Желаю, Алексей Павлович. Только полегче. Доктор не велел напрягаться.
— Слушаюсь, ваше высокопревосходительство.
Он положил меня — я лёг — лицом вниз на средний полок. И начал — медленно, мягко, по плечам, по спине, по бедрам, не нажимая, а как бы поглаживая веником. Через минуту — добавил жара, через ещё минуту — стал бить покрепче. Я лежал, расслабившись, и чувствовал, как у меня из тела уходит — неделя. Не вся, конечно, — но та её часть, которая копилась в плечах и в шее. У меня, оказывается, всё это время плечи были подняты, как у боксёра в стойке. Я только сейчас, под веником, понял, насколько они были подняты.
— Алексей Павлович, — сказал я, не поднимая головы. — Вы откуда такое умение?
— От деда, ваше высокопревосходительство. Он у меня в Лифляндии держал баню — для своих, для соседей. Я с пяти лет в ней крутился. Потом в гимназии в Риге — мы с гимназистами в баню по субботам ходили все вместе. Это, ваше высокопревосходительство, знаете, не школа — это любовь.
Я хохотнул в простынь.
— Это, голубчик, мудро сказано.
Через полчаса мы все втроём сидели в предбаннике, завернутые в простыни, у самовара. Богомолов сам принёс нам горячий чай, копчёную рыбу, чёрный хлеб с маслом и солью. Я попросил — пива не надо, я сейчас не пью. Богомолов кивнул, понимающе, без вопросов, ушёл. Видно, у него в постоянных гостях по этой части был не один.
Мы пили чай. Молчали — каждый по-своему расслабленный.
— Алексей Павлович, — спросил я наконец, ставя стакан. — Как у вас с летом?
— А что у меня с летом, ваше высокопревосходительство?
— У меня к вам предложение. Я с этой недели начинаю потихоньку подбирать круг штабных, на которых я смогу опираться лично. Не служебно — лично. Андрей Николаевич Селиванов — это понятно, начальник штаба. Сергей Андреевич, — я кивнул на Северцова, — мой адъютант. И у меня сейчас не хватает одного человека — для поручений по округу. Кто-то, кто будет ездить по гарнизонам, сидеть в моих интересах в Никольск-Уссурийском, в Благовещенске, во Владивостоке. По-человечески, без шума. Слушать, смотреть, докладывать мне напрямую. Свой человек на местах — мне это сейчас нужно.
Будберг отставил стакан. Лицо у него стало другое — не ленивое, а внимательное.
— И вы предлагаете эту должность мне, ваше высокопревосходительство?
— Предлагаю. С оговоркой: я знаю вас по службе, знаю, что вы толковый, знаю, что Андрей Николаевич вас ценит. По-человечески — узнал вас сегодня в первый раз в бане. В бане всё ясно. Если согласны — поговорим завтра у Селиванова, он всё формально оформит.
Будберг помолчал с минуту. Я не торопил. У человека только что в банный вечер начальник предложил ему расширение обязанностей и доверие — это надо переварить.
— Ваше высокопревосходительство. Мне это лестно. И — простите за прямоту — неожиданно. Я подумаю до завтра, если позволите.
— Позволяю, голубчик. До завтра.
Северцов, я заметил, улыбнулся уголком рта. Он, как старший адъютант, понимал, что я делаю, и одобрял. Это, я понял, тоже было важно — Северцов одобрял.
Мы ещё посидели, ещё попили чая. Будберг рассказал смешную историю о том, как он в прошлом году в Никольск-Уссурийском попал на казачьи скачки и проиграл свой парадный темляк казачьему уряднику, который скакал на старой кобыле. История была хорошая, без тяжести, как раз для бани после службы. Я смеялся первый раз за неделю — хорошо, открыто, без сдерживания.
Когда мы вышли из бани, на улице стояли уже синие сумерки. По Выборгской дул лёгкий вечерний ветер с реки. Мы простились у коляски — Будберг пошёл к себе на квартиру пешком, тут было недалеко, Северцов поехал со мной. По дороге я молчал, думал.
Я думал об одном. О том, что у меня за эту неделю в Хабаровске сложился — не штаб, не клика, а человеческий круг. Соломин — бытовой союзник, надёжный, как опорный столб. Селиванов — служебный союзник через пробу, серьёзный человек с серьёзным планом. Кречетов — нейтральный, но дружелюбный наблюдатель, к которому можно будет когда-нибудь обратиться по-человечески. Бачурин — товарищ по слабости, человек тёплый, через которого мне легче нести маску востоковеда. Северцов — внимательный, преданный, тихо растущий. И вот теперь Будберг — человек для поручений, разъездной, ловкий, с лёгкой рукой и с весёлой головой. Не хватало мне ещё одного — Чичагова, владивостокского. Этот придёт сам, в начале июня, если я его аккуратно к себе подведу.
Этого, я думал, на ближайшие два-три месяца достаточно. С таким кругом можно работать.
Я приехал домой в десятом часу. Артемий встретил, доложил — пришёл пакет от Соломина с подтверждением: курьер с письмом Куропаткину выехал в Иркутск в семь вечера. Письмо в дороге.
— Хорошо, Артемий. Спокойной ночи.
— Доброго здоровья, ваше высокопревосходительство.
Я поднялся к себе, переоделся в халат, сел за стол, достал тетрадь. Открыл на новой странице. Написал коротко, как телеграфом:
«День шестой. Письмо Куропаткину — ушло. Чичагов — ответ от меня тёплый, частный. Будберг — взят в поручения, оформление завтра. Баня у Богомолова — была, и хорошо. План Селиванова — у него, ждёт две дня. До Благовещенска: 53 дня».
Закрыл. Сунул тетрадь в ящик, на дно, под папки.
И, ложась спать, я подумал — спокойно, без всякого надрыва: ну вот, Николай Иванович. Ну вот, Сергей Михайлович. Поплыли.
Двойное имя я уже не отмечал. Я к нему привыкал.
И заснул.
Глава 6
Я не люблю пароходы.
Это, я думаю, осталось у меня от Татьяны Ивановны. Татьяна Ивановна моя — царство ей небесное, как тут принято говорить, я её на этом языке вспоминаю с непривычки в первый раз — Татьяну Ивановну на пароходах укачивало. Мы с ней на катере по Амуру в семидесятые ходили несколько раз, и каждый раз кончалось одинаково: она сидела на корме, бледная, держалась за поручень, я её обнимал, и мы оба молчали часа по два. После тех попыток она пароходов не любила, и я за ней — не любил тоже, по-семейному, как часто бывает. Вот теперь её нет, парохода я не видел двадцать лет, а нелюбовь осталась.
Тем не менее, в среду шестнадцатого мая я отбывал из Хабаровска в Благовещенск пароходом «Великій Князь Владиміръ Александровичъ» — старым, надёжным, амурского строительства, длиной в семьдесят с лишним сажен, двухпалубным, с большим колесом по бокам. Старый кучер казак, который меня привёз на пристань, цокнул языком, когда увидел пароход в дыму:
— Хорошее судно, ваше высокопревосходительство. На «Володимире» ходить — что в кресле сидеть. Не качает.
— Хорошо, голубчик. Спасибо.
Я с ним рассчитался, он отказался — не положено брать с генерал-губернатора, — я ему всё-таки сунул серебряный рубль за труд, он покраснел, поклонился и быстро уехал, чтобы я не успел добавить. Я остался у трапа.
Свита моя уже стояла на пристани. Северцов — со своей кожаной папкой, в дорожном кителе, спокойный, как всегда. Будберг — в новом, видимо, сшитом за два дня, штаб-офицерском кителе с поручиком на груди (он, оказывается, повышен был в апреле, я этого не знал, и оба воротниковых знака у него блестели по-новому). Артемий — в чёрной поддёвке, с двумя саквояжами на плече и моим портфелем в руке, тревожно оглядывался по сторонам. Артемий, я понял, на пароходе будет первый раз. У него на лице это было написано большими буквами.
И — вестовой казак из конвойной сотни, унтер по фамилии Гордиенко, рослый, с длинными малороссийскими усами, при шашке. Он стоял в стороне, держал двух коней под уздцы — моего ездового и своего собственного, мы их вели с собой в Благовещенск на случай нужды. Лошади мотали головами, не любили дыма от трубы.