Таксист из Forbes 6 (СИ), стр. 36

Он орал ещё — про связи, про то, кто он в этом городе и кто я. Я слушал, а вторым слоем работал аналитик. Интерфейс по телефону слеп, но здесь он был и не нужен, всё лежало на поверхности. Дроздов звонил сам. С утра, с похмелья, лично — минуя юристов, минуя Семёна. Орал угрозы на мой номер, который добыл, надо думать, за пять минут: шефа «Диагноста» в городе знают, телефон гуляет по клиентам. Это была паника чистой воды. Знал бы он что-то конкретное — молчал бы и копал. А он не знал ничего. Дом пустой, жена испарилась вместе с детьми, и он бил наугад, по единственной мишени, которую ненавидел давно и с удовольствием.

И каждым словом наговаривал себе статью. На адвокатский диктофон. При собственной жене. Талант. Мы вчера полночи строили дело, а человек встал пораньше и достроил его за нас.

Я дождался паузы — ему надо было вдохнуть.

— Доброе утро, Олег Константинович, — сказал я.

В динамике поперхнулись.

— Что?..

— Утро, говорю, доброе. — Я говорил спокойно, тоном диспетчера таксопарка. — Вы, судя по голосу, не выспались. Бывает. Со вчерашнего-то.

— Ты… Ты мне тут не паясничай! Я тебе сказал: верни…

— Вы ошиблись номером, Олег Константинович. Здесь автосервис. Мы возвращаем машины из ремонта, жён не возвращаем — профиль не наш. — Я выдержал секунду. — А от себя лично, по-соседски, рекомендую вам две вещи: рассол и адвоката. Именно в этом порядке. Всего хорошего.

И положил трубку.

Ройтман остановил запись и посмотрел на диктофон почти нежно, как грибник на белый.

— «Тебя сгноят, землю жрать будешь». — Он покачал головой. — Угрозы, высказанные лично, зафиксированные аудиозаписью, наутро после ночного дебоша. Геннадий, перешлите мне время входящего и номер, остальное я оформлю. Неутомимый человек.

Я хотел ответить в тон — и не ответил, потому что увидел Елену.

Она стояла всё там же, у окна, лицо в цвет подоконника. Но аура. По серой мути шла трещина — широкая, ровная, через всё поле. Сиплый рёв из динамика, от которого дочка вчера вжималась в угол машины, за минуту доделал то, чего не добились ни моя ночная логистика, ни ройтмановская арифметика. Сквозь трещину проступало серебро. Ровный холодный блеск, сталь без единой ржавой прожилки. Я видел у неё такое однажды — в чистом поле у заброшенной автобазы, когда она сказала: «Светлану не впутывать ни при каких обстоятельствах».

— Двадцать лет он мне говорил, что без него я никто, — произнесла она ровно. — А сейчас позвонил чужому человеку и потребовал вернуть жену. Как машину из ремонта. Вы слышали, да? Хоть бы спросил, что с детьми. Где дочь, как она. Нет. Вернуть ему.

— Слышали, — тихо сказал Ройтман.

— Едем в травмпункт. — Елена взяла с подоконника остывшую кружку и вылила чай в раковину одним движением. — И заявление я напишу сегодня. Дальше пусть лежит в сейфе, как вы сказали. Но напишу.

Пока она собирала детей, я вышел на лестничную клетку и набрал Толяна.

— Шеф! — Он взял сразу, на фоне звенел гайковёрт. — Ты куда пропал-то? Я тебе вчера про серую отписал, ты «ок» кинул и исчез.

— Про серую помню, дойдём до неё. — Я привалился к перилам. — Толь, слушай задачу. Позвони в «Щит», скажи — пусть на недельку усилят. Лишние объезды, днём и ночью. И камеры проверь, чтобы писались все четыре в облако, а не как в прошлый раз с задней.

Гайковёрт на фоне заглох.

— Так. — Голос у Толяна просел на пол-октавы. — Началось опять, что ли? Ты прямо скажи. Мне пацанов предупреждать? Диму с Мишей, может, по домам пока, от греха?

— Не началось. Перестраховка. — Я говорил спокойно, и это было почти правдой. — Один нехороший человек с утра сильно нервничает и может сдуру дёрнуться. Скорее всего, не дёрнется, ему сейчас не до нас. Но если что — я хочу, чтобы «Щит» приехал за три минуты, а не за десять.

— Понял. — Толян посопел. — Я тогда монтировку у ворот положу, чтоб под рукой…

— Монтировку не трогай. — Я усмехнулся. — Монтировка для колёс, проблемы она решает плохо. Твоё оружие — тревожная кнопка и телефон. Увидишь непонятных — жмёшь и звонишь, в порядке очереди. Герои мне в штате не нужны.

— Да понял я, понял. — Он выдохнул, и я почти увидел, как он машет свободной рукой. — Сделаю, «Щиту» сейчас наберу. А серая-то что? Утром её не было, я специально глядел.

— Вот и хорошо, что не было. Появится — сфоткай номер издалека и скинь мне. Сам не подходи.

— Как скажешь. — Пауза. — Слушай, ты там живой вообще? Голос у тебя какой-то ночной.

— Живой, Толь. Ночной, но живой. К вечеру буду, если успею. Работайте.

Я сбросил и постоял ещё секунду. Внизу, за лестничным окном, Тверская гнала утренние табуны. Толян нервничал — это было слышно и без интерфейса, по одному тому, как он сразу спросил про пацанов. Хороший мужик. Про себя ни слова, про Диму с Мишей — первым делом.

Травмпункт нашёлся в десяти минутах, при городской больнице.

Внутри всё было ровно так, как в любом травмпункте страны в десять утра. Очередь на жёстких стульях вдоль стены: мужик с рукой в свежем гипсе, на котором уже кто-то расписался; бабушка с талончиком, зажатым в кулаке, как выигрышный билет; командированного вида дядька, баюкающий локоть; пацан лет четырнадцати с рассечённой бровью и мамой, у которой лицо было страшнее любой брови. Пахло хлоркой и чужим терпением.

И среди всего этого сидела Елена. В пальто поверх домашнего платья, со спиной ровной, как по линейке, руки на коленях. Дети остались у Ройтмана в офисе — нечего им было тут высиживать, насмотрелись за сутки. Сын, правда, порывался ехать «с мамой» и отступился, только когда Елена велела ему присмотреть за сестрой. Пацану дали задачу — пацан выдохнул. Знакомый механизм.

Ройтман ушёл к заведующему договариваться, чтобы осмотр провели с полным описанием, а не в жанре «жалоб нет, ушиб мягких тканей». Вернулся через семь минут и коротко кивнул: договорился.

Вызвали её быстро.

Я остался в коридоре, но дверь кабинета закрывалась неплотно. Подслушивать я не собирался — просто слух у таксиста натренирован выхватывать голоса из любого шума, хочешь ты этого или нет.

Сначала всё шло буднично. Врач спрашивал, Елена отвечала — тихо, по делу. Когда, при каких обстоятельствах. «Муж. Вчера ночью. Схватил за руку, я вырвалась». Шуршала бумага, пощёлкивала шариковая ручка.

Потом врач взялся диктовать медсестре. Прежним будничным тоном, ничего в нём не меняя:

— Пишем. Ссадина области правого лучезапястного сустава, полосовидная, два на ноль три сантиметра, под буроватой корочкой… Кровоподтёк внутренней поверхности правого предплечья, овальной формы, синюшно-фиолетовый…

На «кровоподтёке» её сломало.

Я услышал через дверь короткий сдавленный звук, который она попыталась удержать и не удержала. Потом ещё один. Врач замолчал. Медсестра что-то тихо сказала, звякнуло стекло о стекло — воды налили.

Она плакала тихо, задавленно, а я стоял в коридоре на казённом линолеуме и понимал, что происходит там, за дверью. Двадцать лет всё это не имело названия. Схватил за руку — с кем не бывает, семья же. Прикрикнул — сама виновата, не так сказала, не вовремя подошла. А теперь чужой усталый человек в белом халате диктовал это вслух, казённым медицинским языком, в третьем лице — и диктовал он это про неё. И оказалось, что у всего этого название было. Всегда было. Просто его двадцать лет никто не произносил.

В машину она села уже сухая. Только тушь поправлять не стала — стёрла остатки салфеткой совсем, и без туши лицо у неё сделалось проще и моложе.

— Извините, — сказала она в пространство.

— За что? — спросил я, выруливая с больничного двора.

— Не знаю. — Она смотрела в окно. — Привычка. Он не любил, когда я плачу. Говорил — манипулирую.

Я промолчал. Иногда лучший ответ — дать человеку услышать собственную фразу со стороны. Судя по тому, как дёрнулась серая муть в её ауре и как следом по ней разлилось серебро, — услышала.