Таксист из Forbes 6 (СИ), стр. 31

— Повзрослел, — сказал я. — Заходи, раз приехала. Только тихо. У меня голова раскалывается.

Я открыл дверь, пропустил её вперёд. Она подхватила сумку, вошла, и я по тому, как она оглядывалась, понял — прикидывает. Оценивает. Где что стоит, что изменилось с последнего визита, есть ли признаки новой женщины. Взгляд цепанул за кактус на подоконнике, на телевизор, скользнул к кухне.

— Ремонт бы тебе сделать, — обронила она. — Обои поменять надо.

— Разберусь.

Я прошёл на кухню, налил из-под крана воды в стакан, достал из шкафчика упаковку от мигрени. Выдавил таблетку, проглотил, запил. Марина стояла в дверях кухни, наблюдала.

— А деньги-то откуда? — спросила она вдруг. — На такси, на билет. Ты вроде на мели был всегда. Сервис сгорел, долги…

Бурая рябь дёрнулась остро. Вот теперь пошёл настоящий интерес. Не ко мне — к моему кошельку. Она учуяла, что что-то изменилось, что у бывшего таксиста-неудачника вдруг завелись деньги, и в ней зашевелился хищник.

— Заработал, — сказал я коротко. — Таксую. Сервис открыл новый.

— Новый сервис? — Глаза у неё загорелись, и лимонная желтизна мигом отступила, вытесненная жадным золотисто-бурым. — Свой? Ты хозяин?

— Хозяин.

— Гена. — Она шагнула ко мне, и голос снова потеплел, потёк мёдом. Только это был фальшивый мёд, синтетический, я его вкус уже наизусть выучил. — Гена, ну вот видишь. У нас же всё может быть хорошо. Ты хозяин, я тебе помогу. Я в бухгалтерии соображаю, я тебе бумаги вести буду. Мы же команда. Были когда-то.

Она подошла совсем близко, положила ладонь мне на грудь. И вот тут я чуть не отпрянул — потому что от прикосновения интерфейс полыхнул синхронизацией, и мне в голову хлынуло чужое. Обрывки. Мелькнуло лицо Андрея, орущего что-то, мелькнула пачка денег, мелькнул расчёт — холодный, липкий, как жаба. «Пересижу тут, оклемаюсь, а сервис-то денежный, глядишь и приберу к рукам, дурак он был всегда, дурак и остался».

Я аккуратно снял её руку со своей груди. Взял за запястье, отвёл, отпустил.

— Не надо, Марин.

— Что «не надо»? — Она захлопала глазами, изображая непонимание.

— Не надо мне про команду. — Голова гудела, но говорил я твёрдо. — И про бухгалтерию не надо. И про сервис, который денежный. Я через тебя вижу, Марина. Всю тебя. До донышка.

Она замерла. И в ауре плеснуло настоящим — испугом. Тонкой ледяной иглой. На секунду ей стало не по себе, будто я и правда заглянул ей под черепушку. А потом испуг сменился злостью.

— Ты о чём вообще? — Голос стал резким, слёзы высохли моментально, как их и не было. — Что ты видишь? Ты нормальный вообще?

— Нормальный. — Я сел на табурет, потому что стоять уже не мог. — Марин, давай без спектакля. Ты не ко мне приехала. Ты приехала пересидеть, потому что Андрей тебя выкинул, а больше идти некуда. Я для тебя — тёплая нора. Не человек, нора. И как только ты поймёшь, что тут кормёжки не будет, ты сбежишь к первому, кто предложит получше. Я это знаю. Ты это знаешь.

Она стояла, сжав кулаки. Тушь снова потекла, но теперь от злости, не от жалости.

— Значит, вот как. — Голос задрожал. — Значит, я к тебе, а ты меня носом тыкаешь. Ах ты… Да я на тебя полжизни угрохала! Терпела ту квартиру убогую, диван наш продавленный, вонь постоянную гаражную от тебя! А ты!

Вот теперь маска слетела окончательно. Лимонная рябь исчезла — врать больше не имело смысла. Осталась чистая, ржаво-красная агрессия, и на языке у меня заскрежетало железом. Настоящая Марина. Без грима.

— Терпела, — согласился я спокойно. — И ушла. К Андрею с «Прадо». Полтора года назад. Всё правильно сделала, Марин. Каждый выбрал своё. Я тебя ни в чём не виню.

Это её сбило. Она рассчитывала на скандал, на встречные обвинения, на то, что зацепит меня за живое и в горячке я дам слабину. А я не давал. Мне было спокойно. Ну, насколько может быть спокойно человеку, у которого голова раскалывается на части, а перед ним истерит бывшая жена его тела.

— Не винишь, — процедила она. — Благородный какой. А сам небось бабу завёл. Городскую какую-то.

— Завёл, — не стал отпираться я. — Хорошая женщина. Не про твою честь.

— Да пошёл ты! — взвизгнула она, и Валерьич этажами ниже, наверное, вздрогнул. — Пошёл ты со своей бабой и со своим сервисом! Я думала, ты человек, а ты… Дай мне денег хотя бы! Ты же должен! Мы в браке были, у меня права!

Права. Приехали. С «я тебя люблю» до «дай денег, ты должен» — за пятнадцать минут. Быстро она.

Я встал. Прошёл в комнату, к тумбочке. Достал из ящика деньги — те, что держал на текущие, — отсчитал. Не поскупился, но и не расщедрился. Ровно на билет и на первое время. Протянул ей.

— Вот. На дорогу и на неделю. Больше не дам. И живи, где хочешь, только не тут.

Она выхватила купюры, пересчитала глазами, и в ауре мелькнуло удовлетворение — жадное и короткое. Хоть что-то урвала. Но злость никуда не делась.

— И это всё? — Голос сорвался. — За всё, что было?

— За всё, что было, ты уже получила, — сказал я. — Полтора года назад. «Прадо», Подольск, магазин стройматериалов, наша квартира. Твой выбор, Марин. Не надо теперь возвращаться и переигрывать.

Ночевать она не осталась.

Постояла ещё минуту, комкая деньги в кулаке, ища, чем бы напоследок ударить. Не нашла. Я стоял и смотрел на неё, усталый, с гудящей башкой, и в моём взгляде не было ни вины, ни жалости, ни злости — ничего, за что можно было бы уцепиться. Пустое ровное поле. Об него манипуляция разбивалась, как волна о бетон.

— Ненормальный ты, Гена, — сказала она наконец, тихо, почти с недоумением. — Совсем чужой стал.

— Может, и чужой, — согласился я. — Такси вызвать?

— Сама. — Она подхватила сумку, дёрнула молнию на куртке. — Обойдусь без твоего такси.

Она вышла, хлопнув дверью так, что кактус на подоконнике качнулся. Я услышал, как её каблуки застучали вниз по лестнице — быстро, зло, обиженно. Потом хлопнула подъездная дверь.

Тишина.

Я постоял посреди комнаты, слушая, как в висках пульсирует боль, и как медленно оседает в квартире эмоциональное эхо. Бурый мутный шлейф её злости и расчёта висел в воздухе, липкий и неприятный. Знал я это — сильные эмоции оставляют облако минут на тридцать-сорок. Придётся дышать этой дрянью, пока не выветрится.

Я открыл форточку на кухне. Впустил холодный вечерний воздух. Сел на табурет, уронил голову в ладони.

Знаете, что странно? Мне не было ни горько, ни жалко. Ни капли. Полтора года назад Гена, глядя на её спину в дверном проёме, наверное, чувствовал, как рвётся что-то внутри. А я не чувствовал ничего, кроме усталости и лёгкого послевкусия — как будто выпил прокисшего молока и вовремя выплюнул.

Терпила Гена умер бы, чтоб её удержать. Макс Викторов её просто отсёк. Аккуратно, без крови, как хирург. Дал денег на дорогу — не из жалости, из порядочности, чтоб не гнать человека в ночь совсем пустым. И закрыл дверь. Навсегда.

Идиот я был бы, если бы повёлся. Богатый идиот, который в прошлой жизни держал в голове расписание частных терминалов, а тут чуть не купился на историю про голубцы, которых даже не помнил. Ну, не купился же. И на том спасибо.

Таблетка потихоньку разбирала мигрень. Боль отступала, растворялась, оставляя после себя ватную пустоту. Я поднялся, сполоснул стакан, поставил его в сушилку. Форточку прикрыл, оставив щель. Бурое облако Марины редело, вытягивалось наружу вместе с воздухом.

Диван-книжка встретил меня знакомым скрипом. Я не стал раздеваться — сил не было. Стянул только кроссовки, лёг поверх покрывала, закинул руку за голову. В темноте потолок расплывался серым пятном.

Вот и всё. Точка. Не многоточие, как полтора года назад, когда Гена оставил дверь приоткрытой в надежде, что она передумает. Точка. Жирная и окончательная.

Глаза закрывались сами. Я успел подумать, что завтра надо бы всё-таки заехать в «Диагност», глянуть на ту серую машину, которую Толян засёк. И что через пару дней паспорт уже будет готов. И что Лере про Марину я, пожалуй, рассказывать не стану — незачем.