Таксист из Forbes 6 (СИ), стр. 17

Я свернул в очередной ряд и остановился.

У деревянного креста с овальной фотографией Лёхи сидела на корточках фигура. Женская. В чёрном платке, в тёмном пальто. Она что-то поправляла у подножия — то ли цветы, то ли венок.

Я подошёл ближе. Под ногами хрустнула ветка. Фигура повернулась.

Оля.

Лицо у неё было заплаканное. Глаза красные, припухшие, нос покраснел от холода и слёз. Она смотрела на меня снизу вверх, и в первую секунду будто не узнала.

— Здравствуй, Оля, — сказал я тихо.

— Гена. — Она поднялась, торопливо вытирая щёку тыльной стороной ладони. — Здравствуй. Ты тоже пришел?

— Да я… — Я запнулся. Объяснить, почему я тут, я не мог. Сам толком не знал. Гена знал. — Вот накатило. Решил приехать.

Я посмотрел на крест. На фотографию. Молодое лицо, открытое, чуть смущённое, как у людей, которые не любят фотографироваться. На нем ему было двадцать пять. Под фото — даты. Между ними слишком короткий промежуток.

Алексей Курочкин. Лёха.

Мы оба молчали. Ворона наверху каркнула снова и наконец улетела.

— Я сюда часто прихожу, — сказала Оля. Голос у неё дрогнул, но она держалась. — Раз в неделю точно. Иногда чаще. Тёму с мамой оставляю, а сама еду. Поговорить.

Она снова присела, поправила пластмассовый венок, который чуть съехал набок. Руки у неё мёрзли, пальцы покраснели, но она будто не замечала.

— Дура, да? — Она усмехнулась, и от этой усмешки у меня кольнуло где-то под рёбрами. — С крестом разговаривать. Мама говорит, перестань, изведёшь себя. А я не могу. Где мне ещё с ним поговорить.

— Не дура, — сказал я. — Нормально это.

Она кивнула, будто разрешения ждала.

— Мы ведь бедно жили, Ген. — Она говорила, глядя на фото, не на меня. — Совсем. Зарплата у него копеечная была, у меня тоже. Снимали ту однушку, ну ты знаешь. Тёма маленький, всё на него. Бывало, до зарплаты каждую копейку считали. — Она шмыгнула носом. — А я ни о чём не жалею. Веришь? Вот ни капельки. Потому что он… он всегда был рядом. Опора. Я за ним как за стеной была, ты понимаешь⁈

У меня в горле встал ком. Я видел, как она поднималась после его смерти — медленно, через силу, с ребёнком на руках. Видел эту золотистую ауру надежды, которая пробивалась у неё даже сквозь горе.

— Он так радовался, когда вы сервис открыли, — продолжала Оля. Голос всё-таки сорвался, она всхлипнула. — Прибегал домой, рассказывал. «Оль, представляешь, своё дело! Гена говорит, через год расширимся, машину возьмём нормальную, на море поедем». — Она засмеялась сквозь слёзы. — Какое море, господи. Не нужно мне никакое море. Мне он нужен был. Живой.

Она закрыла лицо ладонями и заплакала. По-настоящему, в голос, как плачут, когда долго держали в себе и больше не можешь.

Я шагнул к ней, положил руку на плечо. Не знал, что говорить. Все слова, которые приходили в голову, были пустые, картонные. «Держись», «всё пройдёт», «он бы не хотел, чтоб ты так». Дрянь это всё, а не слова. Я молчал и просто держал руку у неё на плече, чувствуя, как она вздрагивает.

— Сколько планов было, Ген, — выговорила она, не отнимая ладоней от лица. — Мы Тёму в садик собирались хороший. Мечтали из съёмной съехать, копить начать. Лёша же моря никогда не видел, представляешь? Двадцать пять лет — и моря не видел. Всё «потом, потом, вот заработаем». А никакого «потом» не случилось. Закончилось всё. В одну ночь.

Она опустила руки. Лицо мокрое, глаза опухшие, но смотрела она теперь прямо на меня.

— За что, Гена? Ну за что? Кому он помешал? Он мухи в жизни не обидел. Он просто работал. Просто хотел, чтоб у нас всё было.

И вот тут аналитик внутри меня заткнулся. Совсем. Со своими схемами, многоходовками, флешками и переговорными позициями. Потому что на это у него ответа не было. Не на «за что». Ни за что. Просто жадному человеку понадобился чужой кусок земли, и он его взял. А Лёха оказался на пути.

— Я не знаю, за что, Оль, — сказал я честно. — Нет тут никакого «за что». Просто подонок один решил, что ему можно. И не подумал о людях.

Она вытерла лицо концом платка. Дышала прерывисто, но плакать перестала.

— Дроздов, — сказала она тихо. Не вопрос. — Я знаю, Ген. Не дура. Все же говорят. И ты с ним возишься, я видела, в газете писали.

Я смотрел на неё. На крест за её спиной. На молодое смущённое лицо под мокрым стеклом.

И сказал то, чего, наверное, говорить не стоило. Что любой грамотный человек на моём месте проглотил бы. Не давать обещаний, которые можешь не сдержать, — первое правило. Я это правило знал лучше всех.

Но я уже не совсем Макс.

— Скоро виновный будет наказан, Оля, — сказал я. — Я тебе обещаю.

Она замерла. Посмотрела на меня очень серьёзно, без слёз уже, в упор.

— Это правда?

— Правда.

— Ты не просто так это говоришь? — Она шагнула ближе. — Не чтоб меня успокоить?

— Не чтоб успокоить. — Я выдержал её взгляд. — Я редко обещаю. Но если обещаю — делаю. Будет наказан. Не сегодня, может, не завтра. Но будет. За Лёху, за гараж, за всё.

Оля смотрела на меня ещё долго. Потом медленно кивнула. И в этом её кивке было столько веры в меня, что мне стало не по себе. Тяжело. Она поверила сразу, целиком, без оговорок. Как верят, когда больше не на что опереться.

— Я тебе верю, Гена, — сказала она. — Ты… ты другой стал, знаешь? После Лёши. Раньше ты добрый был, но какой-то… растерянный, что ли. А теперь будто на ногах твёрдо стоишь. Лёша бы порадовался, что ты выкарабкался.

Я промолчал. Что тут скажешь. Я не выкарабкался. Я просто другой человек в его теле. Но ей этого знать не нужно.

— Тёма как? — спросил я, чтоб увести разговор.

Лицо у неё чуть посветлело.

— Растёт. В садик ходит, тот самый, хороший, и от дома не далеко. Перчатки твои с машинками не снимает, спит в них чуть ли не. — Она слабо улыбнулась. — Папу вспоминает. Говорит, папа на небе машинки чинит. Я не разубеждаю. Пусть так.

Я кивнул. Горло опять перехватило.

Мы постояли ещё немного у креста, молча. Потом Оля поправила платок, подобрала пустой пакет, в котором, видно, приносила что-то.

— Пойду я, Ген. Тёму скоро забирать. Мама ждёт. — Она помолчала. — Спасибо тебе. Что приехал. Что не один он тут сегодня был. И за слова твои.

— Тебя подвезти?

— Не. Я на автобусе. Я привыкла уже, своим ходом. — Она шагнула, потом обернулась. — Гена. Ты только себя береги. Слышишь? Ты теперь… ты много кому нужен. И Тёме, и мне, и мужикам в сервисе. Не лезь на рожон.

— Не полезу, — соврал я.

Она поняла, что соврал. Усмехнулась грустно и пошла по тропке к выходу, маленькая, в чёрном платке, между голых мокрых деревьев.

Я остался один у могилы.

Стоял, смотрел на фотографию. Лёха смотрел на меня в ответ, чуть смущённо, навсегда двадцатипятилетний.

— Извини, что так получилось, — сказал я ему тихо. Вслух. Глупо, конечно, разговаривать с крестом, Оля права. Но я всё равно сказал. — Я помогу твоей семье. Слово.

Ворон не было. Тишина стояла такая, что слышно было, как капает с веток талая вода. Кап. Кап. Кап.

Я постоял ещё минуту и пошёл к выходу.

В машину я сел и не сразу завёл мотор. Просто сидел, положив руки на руль, и смотрел перед собой на серый кладбищенский забор.

Опустошён. Вот точное слово. Будто из меня выкачали всё, до донышка. Ни злости, ни азарта, ни каких-то стратегических раскладов. Пусто. В голове крутилось Олино «за что» и не находило ответа, потому что ответа не было.

В прошлой жизни я хоронил знакомых. Партнёров, конкурентов, пару человек из совета директоров. Ходил на отпевания в дорогих костюмах, жал руки вдовам, говорил правильные слова о невосполнимой утрате. И ничего не чувствовал. Совсем. Галочка в ежедневнике, протокольное мероприятие. Сел в машину — забыл.

А тут стоял у деревянного креста чужого мне парня и едва сдерживался, чтоб самому не заплакать.

Тело Гены, что ли. Его это горе, его друг, его слёзы где-то внутри, в мышечной памяти, в нервах. А может, и не только тело. Может, я сам за это время оброс чем-то живым, чего у Макса Викторова отродясь не было.