Бесконечный лес: Под хвостом у кролика (СИ), стр. 64

Она ненавидела Карлу в этот момент. Ненавидела Гриза за его простодушие. Но больше всего она ненавидела себя — за то, что стоит здесь, в темноте, подглядывая, и за то неистовое, тёмное возбуждение, которое поднималось в ней волнами, совпадая с ритмом той пары за стеной. Её собственные движения стали резче, отчаяннее. Она кусала губу, чтобы не издать звука, глотая короткие, беззвучные всхлипы. В глазах стояли слёзы — от злости, от унижения, от нарастающего, неконтролируемого напряжения. Это было падение, грязное и сладкое, и она уже не могла, да и не хотела останавливаться, пока тихий, судорожный вздох не вырвался из её груди, слившись в темноте с приглушёнными стонами, доносящимися из комнаты.

Глава 25 - Чёрно-белое утро

Проснулся я так же внезапно, как и заснул. Открыл глаза и тут же зажмурился от невыносимо яркого солнца, которое умудрилось пробиться сквозь кроны деревьев и мутное стекло маленького окошка. Стало понятно, что мой режим жаворонка опять сбился к чёртовой матери, потому как по ощущениям время стремительно приближалось к полудню.

Однако об этом я сейчас думал в последнюю очередь. Перед глазами чередой пронеслись картинки вчерашней ночи, вызвав на моём лице глупую, самодовольную ухмылку.

В отличие от моих предыдущих пробуждений в этом доме, на этот раз было тепло, уютно и светло. Пахло не сыростью и пылью, а дымком от печи и чем-то съедобным.

Мне очень хотелось проснуться в объятиях сороки, но, к моему сожалению, Карла уже поднялась. Она стояла у печи спиной ко мне и что-то помешивала в большом чугунном котле, напевая себе под нос незамысловатую, бойкую мелодию. В качестве аккомпанемента выступал вскипевший чайник, позвякивающий крышкой, глухое шлёпанье черпака о стенки котла и скрип половиц.

Я не стал окликать Карлу. Смотрел, как двигаются её плечи в такт песенке, как вздрагивают кончики перьев на её голове. И думал. Думал, что это чудесное утро. Не захватывающее, не героическое, а простое, тёплое и цельное. Такое, о котором я, сам того толком не осознавая, мечтал уже много-много лет.

Улыбка снова расползлась по моему лицу.

— Доб-пф… — собирался поздороваться и понял, что у меня к губам что-то прилипло. Это оказалось маленькое белое пёрышко. Заметил, что похожее пёрышко сейчас гоняло сквозняком по полу среди других, более крупных. Больше всего их было на моей постели. Тут вообще как будто кто-то курицу ощипал.

Покрутив его в руках, отбросил в сторону.

— Доброе, — отозвалась Карла, не отрываясь от котла и продолжая помешивать кашу. Я увидел, как уголок её рта дрогнул, а затем растянулся в самой что ни на есть хитренькой, ехидной улыбке. Она даже не повернулась, но её взгляд, брошенный через плечо, был красноречивее любых слов. В нём не было ни капли стыда — только хитрая, пернатая нежность и озорство.

Я растёр лицо руками, пытаясь прогнать остатки сна, и попутно выудил ещё пару мелких белых перьев из щетины на щеках и тройку побольше — из волос. Их действительно было так много, что мне стало искренне удивительно, как Карла ещё лысой не осталась.

— Чаю? — прилетел с кухни её весёлый, сочный голосок.

— Пожалуй, — буркнул я, отряхивая ладони.

— Каша почти готова. Умывайся и иди за стол завтракать.

Вообще никаких претензий.

Поднявшись, я быстро оделся, привёл себя в более-менее человеческий вид и пошёл к столу. Было во всём этом такое… Даже не знаю, как сказать. Ощущение правильности. Покоя, который был не скучным, а насыщенным. Именно это «такое» заставляло меня наслаждаться каждой секундой — скрипом половицы под ногой, запахом дыма и еды, солнечным зайчиком на столе. Я думал, лучше уже и быть не может, но ошибался.

Всё стало ещё лучше, когда я опустился в свой гигантский, удобный стул, который был мне впору, как влитой. Когда передо мной поставили не обычную кружку, а огромный, тяжёлый стакан с удобной ручкой, из которого можно было пить, не боясь раздавить хрупкую посуду. И такую же основательную, глубокую тарелку, полную дымящейся каши. Это было идеально.

— Приятного аппетита, — проворковала Карла, усаживаясь напротив со своей, гораздо более изящной порцией.

— И тебе, — я уже собирался закинуть первую ложку в рот, но не удержался. — Вчера было… здорово.

Уголок её рта приподнялся в знакомой, хитрой улыбке. Глаза блеснули.

— Очень даже, — согласилась она просто. — Но ты не отвлекайся, кушай. День сегодня суетной будет.

Мне, если честно, хотелось услышать немного больше. Обсудить, вспомнить детали, может, даже поговорить о том, что можно было бы… улучшить или повторить. Я понимал, что это глупо — такие вещи не обсуждают за завтраком. Но внутри всё подпрыгивало от странной, почти детской радости, и этой радостью хотелось поделиться.

— А что сегодня? — спросил я, наконец принявшись за еду и стараясь не смотреть на неё, чтобы не расплыться в дурацкой улыбке.

И в этот момент громко, пронзительно скрипнули половицы со стороны комнаты Ако.

Мы с Карлой разом повернули головы.

В проёме стояла кролик. Не живая, не мёртвая, но злобная, как тысяча ламий. Казалось, она не дышит. Её уши были прижаты и отведены строго назад, как у разъярённого хищника. Зрачки сузились в две тонкие, ядовитые щели. А взгляд… Её взгляд был направлен прямо на меня и будто бы не просто смотрел, а вколачивал в меня невидимые гвозди. Было страшно и неуютно. Настолько, что даже солнышко за окном спряталось за тучку и дрова в печи перестали потрескивать, разом решив, что будут гореть молча, а то мало ли, эта ненормальная ещё печку раскурочит.

— Доброго утречка! — пропела Карла, улыбаясь широко и беззаботно. Броня у этой сороки была толще, чем у осадной башни. Абсолютно непробиваемая.

— Доброе, — буркнула Ако.

— Доброе, — решил не отставать я.

Кролик тихо, но выразительно фыркнула и молча проследовала к умывальнику. Вскоре мы уже втроём сидели за столом и завтракали. Тишина висела тяжёлым, колючим одеялом.

— Значит, вы сегодня уходите? — спросила Карла, невозмутимо жуя кашу и попутно запивая её чаем, будто ничего не происходит.

— Уходим, — сухо ответила Ако и тут же взглянула на меня. Ощущение было такое, будто она мне готова ложку в глаз заколотить.

Но вообще…

До меня только сейчас, как обухом по голове, дошло, о чём говорила Карла. И только сейчас я понял, что… не хочу уходить. Совсем. Совершенно. Однако я так же отчётливо понимал, что сделать это нужно. Долг, слово, какая-то там миссия… Всё это вдруг показалось до абсурда далёким, ненужным и тем не менее важным.

— Я сейчас доем, — проскрипела Ако. — И мы пойдём собираться.

— О-о, я уже по вам скучаю, — хлопнула в ладоши Карла и приложила их к щеке с наигранной грустью, хотя в её глазах всё так же танцевали весёлые огоньки. — Не люблю прощаться и не люблю расставаться.

— Я тоже… в печали, — абсолютно каменным, лишённым всяких эмоций голосом проговорила кролик. — Настолько в печали, что, пожалуй, пойду собирать вещи прямо сейчас. Спасибо за угощение.

С этими словами Ако резко встала, отодвинув стул со скрежетом, и вышла из-за стола, даже не взглянув на нас.

Карла проводила её улыбчивым, безмятежным взглядом, а затем медленно перевела этот взгляд на меня.

— Ты, кажется, что-то хочешь сказать, Гриз? — спросила сорока, подперев подбородок. — Никак желаешь восхититься моей прекрасной кашей?

— Нет, — выпалил я, всё ещё глядя в пустой дверной проём.

— Нет? — сорока округлила глаза с преувеличенным ужасом. — Тебе не понравилась каша?

— В смысле, нет, каша отличная, — спохватился я, наконец отрывая взгляд от двери. — Я хотел поговорить о другом.

— Правда? И о чём же? — Карла уронила ложку в тарелку и подперла подбородок, её глаза светились любопытством, как две чёрные бусинки.

Блин, как бы это сказать… В голове всё звучало куда проще.

— Когда я решу вопрос с Ако… — начал я, глядя в свою тарелку, как будто ответ был спрятан среди крупинок каши.