Бесконечный лес: Под хвостом у кролика (СИ), стр. 59

А затем, как-то ни с чего, разговор начался сам собой.

— Как тебя угораздило одной в лесу поселиться? — спросил я, не глядя на неё. — Не думала в город вернуться? Тяжко, поди, одной. Даже мне порой бывает трудно, а тут… хрупкая девушка.

— Хе-хе, за «хрупкую девушку» спасибо, — усмехнулась сорока. В её голосе проскользнули игривые нотки. — И да, ты прав. Мне бы очень хотелось перебраться хотя бы в какую-нибудь захудалую деревушку, где есть соседи и можно иногда просто так зайти поболтать в гости… Но…

— А в чём проблема?

Карла вздохнула, и в этом вздохе было больше усталости, чем я слышал от неё раньше.

— В природе, Гриз. В моей природе. Я не всегда жила в лесу, какое-то время пыталась осесть в деревне к северу отсюда. Однако… ничего путного из этого не вышло.

— Почему?

— То, что ты увидел тогда с топорами — это не единичный случай, — её голос стал тише. — Бывает, увижу какую-нибудь… хреновину. Блестящую, красивую, просто лежащую без присмотра. И всё. В глазах — огонь, в сердцах — пожар, в башке — сквозняк. Руки сами хватают, а ноги бегут, и ни одна извилина не задумывается, чья это вещь и нужна ли она мне. Метров через пятьсот наваждение обычно стихает… Я возвращалась, извинялась, пыталась объяснить. И окружающие вроде понимали, улыбались, но… в следующий раз уже смотрели с осторожностью. С осуждением. А ты к ним с той же распахнутой душой, а они — в штыки. Понимаешь? В общем, устала я от этого. Ушла. А этот дом… на удачу подвернулся. Одинокий, забытый. Как и я.

И, как это ни странно, я понимал Карлу. По мере её рассказа в моей голове ясно и болезненно вспыхивали образы из моей собственной жизни — неловкие моменты, страх в глазах, чувство, будто ты всегда на полшага не в ногу со всеми остальными. Это удивительным образом отозвалось в сердце не просто сочувствием, а чем-то более глубоким — узнаванием.

— Подозреваю, у тебя похожая ситуация? — тихо усмехнулась сорока, будто прочитав мои мысли.

— Да… — признался я, и это слово прозвучало неожиданно легко.

— А, не напрягайся, — махнула она рукой, спрыгивая на пол с лёгким стуком. Она отряхнула ладони, разминая длинные пальцы. — У всех медведей так. Вы по жизни одиночки. Слишком большие, слишком… ни к месту.

— Я не медведь, — вырвалось у меня.

— Как скажешь, — хохотнула Карла. — Ладно, Гриз, пойду я… Ещё часок вздремну, пока солнце не встало.

— Давай… Погоди, — остановил я её, вспомнив кое-что важное. — А где дрова? Я печку хотел затопить и не нашёл.

— Дрова? — девушка вскинула бровь и взглянула на меня с той самой хитрой, знающей улыбкой. — Я топлю валежником. Чего в лесу найду, то в печь и летит. Сучья, шишки, трухлявые пни… Что подниму, то и несу.

— А…

— Гриз, если ты забыл, я — сорока, — Карла уперла руку в бок, выставив бедро, и стрельнула в мою сторону смеющимся, полусерьёзным взглядом. — У меня, в отличие от тебя, мишка, очень хрупкие кости, и я не могу махать топором так, как это делаешь ты. Моя дровяная феерия выглядит несколько иначе.

Она подмигнула мне, её чёрные глаза блеснули в предрассветных сумерках, и она скрылась за дверью, оставив меня наедине с самим собой, с тишиной просыпающегося леса и с неожиданно тёплым чувством, что я, возможно, нашёл в этом мире кого-то, кто понимает меня лучше, чем я сам готов был признать.

Минут десять я сидел и тупо смотрел в лес, слушая, как скрипит колено и ноет простреленный бок. Боль была тупой, фоновой, но назойливой, как комар в темноте. И в какой-то момент мои глаза, будто случайно, упали на мои собственные топоры. Они всё ещё лежали посреди полянки перед домом, где их бросила Карла, — два тёмных, угрюмых пятна на сереющей траве.

«Э-э, Гриз! Мы болеем! Помнишь? Сейчас не самое удачное время», — заныло что-то разумное и осторожное где-то в глубине черепа.

Я хмыкнул — коротко, презрительно — и начал подниматься. Суставы щёлкнули, мышцы натянулись, как старые канаты.

«Гриз!» — внутренний голос завопил отчаяннее.

Я богатырским жестом скользнул рукой по носу, громко, по-мужски сморкнулся и шагнул к топорам. Рука сама потянулась к ближайшему топорищу. И было такое чувство, будто оно рванулось мне навстречу, запрыгнуло в объятия моих пальцев, лёгкое и привычное, как продолжение руки. На душе сразу стало… спокойнее. Не легче — спокойнее. Ярость нашла свой выход.

И тут же кости заныли с новой силой, бок взвыл, словно его снова проткнули, а все заживающие раны разом запульсировали, настойчиво намекая, что это — идиотская, самоубийственная затея.

— Как там говорят? — прошипел я сквозь стиснутые зубы, и на моих губах сама собой расползлась кровожадная, звериная ухмылка. — Клин клином вышибают, вроде?

Рассвета я решил не дожидаться. Взял топор покрепче и, переваливаясь, пошёл к ближайшей сосне.

Первый же удар, со всего размаху, вонзился в ствол. И мир взорвался. Не звуком — болью. Яркой, ослепительной, белой. В глазах пошли искры, ноги подкосились, и я едва не шлёпнулся на задницу. Тело закричало, сотрясаясь от шока. Но из моей груди вырвался лишь низкий, злобный рык — ответ на его мольбы.

Сплюнув на землю, я обхватил топорище двумя руками, расставил ноги пошире, вжал пятки в землю. И начал рубить.

Один удар. Древесина с хрустом расступилась, выпустив фонтан пахнущей смолой щепы.

Второй. Топор вошёл глубже, отдача отдалась огнём в плечах.

Третий.

Тюк! Тюк! Тюк!

Я не думал. Я просто рубил. Каждый взмах выжимал из меня пот и выгонял боль наружу, превращая её в силу удара. Щепки летели во все стороны, царапая лицо, застревая в одежде. Дыхание стало хриплым, в горле запершило, но ухмылка не сходила с лица.

Не прошло и пяти минут, как послышался протяжный, жалобный треск из глубины ствола. Я отскочил на шаг. Сосна дрогнула, её вершина описала в сером небе медленную дугу, и с громким, удовлетворяющим гулом, шуршанием тысячи иголок и хрустом ломающихся веток, дерево рухнуло на землю. От удара земля дрогнула у меня под ногами.

Вся боль вернулась мгновенно, удвоенной, утроенной. Но под ней теперь было другое чувство — грязное, первобытное, победное удовлетворение. Я был снова собой. Ненадолго. Но был.

Топор стал неожиданно тяжёлым, но я не отпустил его. Мне предстояло ещё много работы.

***

Тюк!

Два полена с сухим щелчком разлетелись в разные стороны от колоды. Несмотря на то что это была уже третья сосна, удар вышел таким же метким и сокрушительным, как первый. Работа задала свой собственный, неумолимый ритм. И стоило мне в него войти, как тело разгорелось. Не просто вспотело — зажглось внутренним, глухим жаром.

Через полчаса пот уже лился градом, заливая лоб, плечи и спину ледяными ручьями, которые тут же остывали на ветру. Бинты промокли насквозь, под ними проступили тёмно-красные пятна, расплываясь по ткани. Но, чёрт возьми, как же мне было плевать.

Первое полено, тяжёлое и смолистое, с глухим стуком упало в аккуратно сложенную стопку рядом с глухой стеной дома. Следом — второе. Я на миг замер, глядя на свою работу: гору наколотых дров, наваленные брёвна, усыпанную щепой полянку. Удовлетворённо, с лёгким стоном, опустил топор и тяжело опустился на широкую колоду.

У Карлы раньше не было дров. Теперь у Карлы есть дрова. Причём столько, что хватит на остаток лета, осень и, быть может, даже на зиму, если не транжирить.

Мышцы по-прежнему ныли — но теперь это была усталая, «рабочая» боль, знакомая и почти приятная. Кости болели, но не выкручивающей немощью, а благодарной усталостью. Раны от пота саднило — но мне казалось, что теперь они не просто страдают, а активно, зубами и когтями, грызут хворь, выжигают слабость, выгоняя её из организма вместе с этим липким, солёным потом. Каждый стук сердца гнал по жилам не боль, а ликующий, дикий огонь жизни.

Я сидел, тяжело дыша, и смотрел на свои натруженные ладони, на занозы и свежие мозоли поверх старых. И впервые за много дней чувствовал не беспомощность, а силу.

Запрокинув голову, взглянул на голубое, уже почти безоблачное небо. По ощущениям, сейчас было часов девять. Уже было светло, но ещё не жарко.