Лейтенант (СИ), стр. 31
Вечером пришли два известия, и я записал оба.
Но прежде известий пришло письмо — кают-компанейским телеграфом, рукой Рощина, размашисто: «Заноза! С „Полтавы“ ночную иллюминацию наблюдали всем бортом и пили за второй отряд стоя. Лобов велел передать, что кошки у него молчат, а сие, по его науке, означает, что ты всё делаешь правильно. Калашников выжал тревогу в две двадцать пять и требует занести в скрижали. Приезжай — ящик цел, я только посмотрел. Р.» Я перечитал дважды и спрятал в конторку, к письмам матери. Тыл у меня был. Из всех видов довольствия этот подвозят реже всего.
Первое привёз с берега Огарёв вместе с штабными новостями: доклад принят, отряду — благодарность в приказе, Дитерихсу — представление к Анне, и — главное, сказанное вполголоса, со ссылкой на телеграфные слухи: бумага, в которой некое отделение накануне называло жандармские предупреждения «рыбацкими дрязгами», из штабного делопроизводства исчезла. Не была опровергнута, не была наказана — исчезла, как не было. Ставров умел проигрывать так, что проигрыша не оставалось в природе. Я записал и это: противник, который не оставляет своих поражений на бумаге, опаснее противника, который не проигрывает.
Огарёв, рассказывая, наблюдал за моим лицом и под конец не выдержал:
— Слушайте, Андрей Николаевич… а этот ваш заинтересованный читатель из штаба — он нам кто в итоге? Друг, враг?
— Акционер, Владимир Семёныч. Вложился в обе стороны моей биографии и ждёт дивидендов с любой. Пока мы побеждаем — он друг. Учитывайте при докладах.
— Тьфу, — сказал Огарёв с чувством и пошёл к себе. Миноносному человеку от таких устройств делалось физически нехорошо, и я его понимал. Мне от них тоже было нехорошо — просто я с ними вырос. В обеих жизнях.
Второе известие было общим, его передавали из уст в уста по всей базе, как передают весной первый гром: Макаров. Назначен командующим флотом, выехал из Петербурга, едет — со штабом, с инженерами, с мастеровыми, через всю Сибирь, сюда. Имя его действовало на эскадру, как пар на расхоложенную машину: ещё ничего не произошло, а всё уже задвигалось. На кораблях, не дожидаясь приказов, подкрашивали и подскребали; в порту вдруг нашлись материалы, которых месяц «не было»; даже штабные писаря, по слухам, стали писать разборчивее. Я слушал эти разговоры и держал при себе своё: я-то знал, что едет не чудотворец, а работник, который первым делом спросит с каждого его собственную работу. Тем и чудотворен.
Я сидел над книжкой и считал — теперь уже не дни до войны, а дни до людей.
До Макарова оставалось тринадцать дней. Что делать с этими днями, я знал точно, по пунктам, и пункты эти выстраивались сами: отряду — ходить и учиться, сменным расчётам — спать, Дитерихсу — отстрелять учебной болванкой ещё трижды, Зарубину — выторговать у порта переборку левой машины, пока тихо. К приезду командующего 2-й отряд миноносцев должен был быть лучшим железом этой эскадры — не для смотра. Для дела, которое Макаров начнёт с первого дня, я знал какого: гонять миноносцы в разведку. На разведке он строил всю свою войну — и на разведке, через два дня после приезда, эта война чуть не кончилась для двух экипажей.
До «Стерегущего» — пятнадцать. Это число стояло в моих книгах чёрным, и рядом с ним — четыре фамилии спасённых из полусотни. В тот раз. Про этот раз в книгах не было написано ничего, и дописывать страницу предстояло нам: мне, Огарёву, отряду — и двум миноносцам, которые выйдут в ту разведку, ещё не зная, что выйдут.
Задача была не из тех, что решаются предупреждением. Отменить разведку я не мог и не хотел: разведка Макарову будет нужна, как воздух, и ходить в неё станут все, каждую ночь, всю весну. Назвать день и квадрат значило назвать источник, которого нет. Оставалось третье, моё всегдашнее: выстроить так, чтобы в нужную ночь в нужном месте у возвращающихся была подмога. Парные разведки с парой встречи у своих берегов — мысль простая, как лом; вопрос был только в том, как сделать её отрядной мыслью за пятнадцать дней. Впрочем, этому фокусу я за зиму выучился лучше всего остального: моими лучшими идеями здесь владели другие люди, и владели крепко.
Я подчеркнул число. Не дважды, как ставровский пункт. Один раз, твёрдо, как подчёркивают боевую задачу.
Глава 14
Командующий
Две недели между брандерами и Макаровым я потратил на одно-единственное дело, и дело это снаружи выглядело как разговоры.
Разговор с Огарёвым — за картой, вечером, как бы о брандерной ночи: а ведь как удачно вышло, Владимир Семёныч, что мы той ночью ходили парой и что «Расторопный» знал наш курс наизусть; а ведь возвращающимся из дальней разведки такой же пары у своих берегов нет; а ведь самое битое место всякой разведки — последние мили до дома, на рассвете, когда уголь к концу, люди никакие и противник знает, куда ты идёшь. Огарёв слушал, мрачнел и заканчивал мои мысли сам — это он умел лучше всех моих здешних знакомых.
— Стало быть, ждать их надо не у дома, — сказал он на третьем моём «а ведь». — У дома их ждёт японец. Ждать надо в стороне, откуда японец не ждёт никого… — он повёл пальцем по карте и остановился сам, без подсказки, почти там же, где останавливался мой палец на этой карте за сутки до того, в одиночестве. — Вот тут. Со стороны рассвета. У них солнце в глазах будет наше.
— Запишите, Владимир Семёныч. Это отрядная мысль просится.
— Просится, — согласился Огарёв и посмотрел на меня со своей кривой ухмылкой. — Заметьте, Андрей Николаевич, до чего удобно с вами думать: думаешь вроде сам, а выходит — как у вас. Фокус когда-нибудь покажете?
— Никакого фокуса. Я просто заранее знаю, что вы умный.
— Тьфу, — сказал Огарёв удовлетворённо, и мы сели чертить.
Разговор с начальником отряда — это уже вёл Огарёв, своим сорванным голосом, со своей бумагой: предложение о порядке встречи возвращающихся разведчиков парой дежурных миноносцев в назначенном квадрате. К бумаге была приложена схема. Схему чертил Дитерихс — у мичмана оказалась рука чертёжника, — а думали над ней мы втроём, и от «огарёвского захода» в ней была преемственность, видная всякому: тот же принцип, что у атаки из тёмной полосы, только вывернутый к обороне. Встречающая пара ждёт не там, где ждёт противник, — мористее точки рассвета, со стороны солнца.
Начальник отряда бумагу прочёл, схему оценил и наложил резолюцию, которой я в этом веке уже наслушался: «полезно; по возможности». По возможности. Возможность, как всегда, должна была наступить после первой крови.
Я записал это без злости — злости на «по возможности» у меня не осталось ещё с циркуляра. Машина не виновата, что она машина. Виноват тот, кто знает расписание поездов и не успевает к стрелке. Я успевал: до стрелки оставалось двенадцать дней, и у меня в запасе был человек, который умел превращать «по возможности» в «исполнить». В запасе не у меня лично — у всей этой эскадры, у крепости, у России на этом театре. Просто из всех перечисленных одно я знал точно: никто, кроме меня, не понимал пока, до какой степени всё здешнее будущее стояло на одном немолодом человеке в простом пальто — и на тридцати четырёх днях его календаря.
Человек ехал к нам через Сибирь со скоростью двадцать вёрст в час.
Тем временем война напоминала о себе ежедневно, мелким и не мелким. Двенадцатого крейсера выбегали на перестрелку с подошедшим Того — полчаса грома с дальней дистанции, без решающего; в тот же день пришла дурная весть: «Внушительный», прижатый у Голубиной бухты крейсерами Дэвы, затоплен своей командой. Командир счёл себя отрезанным, открыл кингстоны и свёл людей на берег, не приняв боя. Отряд ходил чернее тучи, и суд над этим решением шёл по всем кают-компаниям. Я в него не лез. Мой бухгалтер видел в потере своё: миноносец шёл один, без пары, без поддержки, и решаться командиру пришлось в одиночку. Для моей проповеди о парах эта потеря была аргументом страшной силы, и я ненавидел себя за то, что бухгалтер отметил это раньше, чем человек отгоревал.