Дым и шрам (ЛП), стр. 90

Как не могла она и оторвать вторую руку от тела Седрика. Ладонь оказалась прижата к его груди, а сила струилась сквозь нее точно через проводник.

Магия запульсировала в крови, забилась под кожей. Вопль вырвался из ее груди, когда кинжал поднялся из груди Седрика, вытянутый неземной силой, исходящей от полукороны.

Жизнь забилась в ее венах. Она никогда не чувствовала ничего подобного. Ничто не могло сравниться с этим. Ничто и близко не стояло — даже те секунды за пределами лабиринта, когда кровь остальных чемпионов ревела в ее венах, а Седрик направлял свою магию сквозь нее. Тогда она ощущала себя могущественной, живой. Словно каждая нить магии была у нее на кончиках пальцев, словно она могла подчинить ее своей воле.

Сейчас все было иначе. Элирия не могла повелевать этой магией.

Она была этой магией.

Она была рождением смертью каждой звезды, тьмой, рожденной в тени. Она была жизнью, и она была светом.

Она знала этот свет.

Воспоминание кольнуло на самых дальних задворках разума Элирии — ослепительный белый свет, взрывающийся над полем битвы, волна энергии, прокатывающаяся сквозь тела и здания.

И именно тогда она ощутила это.

Глубоко за ребрами, укутанная в ее тени, погребенная в ее скорби. Крошечная, хрупкая искра.

Зов.

Дыхание Элирии перехватило. Пальцы сжались вокруг металла короны — одновременно обжигающего и ледяного. Ее тени вытянулись, накрывая тело Седрика, темные плети закружились вокруг него. В поисках. В попытке дотянуться. Не за золотой нитью — те узы исчезли, оборвались, когда он умер, — а за привязью, сотканной из самой темной ее части и ищущей шепот света.

Он был здесь. Он должен был быть здесь!

Сердце колотилось в груди, когда она наклонилась ближе к нему, все ее тело дрожало под тяжестью божественной силы, ревущей в венах:

— Пожалуйста, — молила она. — Пожалуйста…

И вот он — сполох, последний уголек, последний отголосок света Седрика, погребенный глубоко внутри него. Элирия схватила его всем, что у нее было, всем, чем она являлась, и потянула.

Смутно ей казалось, что Аурелия, возможно, говорила — кричала, проклинала, вопила — на нее. Элирия не слышала. Она ощущала, как магия начинает угасать, ледяное истощение расползается по венам, словно благословенная звездами сила короны заставляла ее выгорать в два раза быстрее.

Ей было плевать. Не тогда, когда тени взметнулись, сплетаясь вокруг них двоих и укутывая фрагмент Короны Согласия в черные ленты. Они окружили маленький, хрупкий сполох внутри Седрика, подманивали его, взращивали, вытягивали на поверхность.

И как раз в тот миг, когда холод подступил к ее груди, а истощение почти полностью поглотило ее… она ощутила это.

Не просто сполох — искру.

Импульс тепла.

Золотой зов.

Судорожный вдох жизни.

И бьющееся сердце.

Сначала не было ничего.

Ни пронизывающего холода, ни тупой онемелости смерти, ни тяжести лезвия в груди.

Лишь тихая пустота.

Небытие.

А затем появился свет.

Сначала далекая вспышка — светлячок, кружащий в далеком поле. Он подлетал ближе, становился сильнее, ярче, пока не заполнил собой все. Обжигающее тепло пролилось по телу, согревая кровь, поджигая вены. И он ощутил, как его затягивает обратно в тело, пока поводок приковывал его к этому миру.

Седрик судорожно ахнул, когда рваный вдох заполнил легкие.

Он не был уверен, жив ли. Все было не так, как прежде — в том мутном полубытии. На этот раз Седрик абсолютно точно знал, что умер.

Глаза распахнулись. Он поморгал, привыкая к ослепительной яркости мира, пока ленты золота и серебра плясали в глазах. Сердце билось в ровном, размеренном ритме за ребрами. И она была здесь: дрожащие руки прижаты к его груди, лицо нависает над ним, а глаза широко распахнуты и мокры от слез и неверия.

— Элирия. — Ее имя сорвалось с его губ точно молитва.

Она не шевельнулась. На секунду Седрик задумался, не сон ли это — застывшее мгновение, оставленное ему на память. Его последний дар перед уходом в Иной Мир. Затем без единого слова Элирия притянула его в объятия; ее руки обвили его талию, смыкаясь за спиной.

Наяву.

Она была настоящей.

И он вернулся.

Он прокашлялся, счищая затаившуюся хрипоту смерти с голоса:

— Нам нужно перестать встречаться вот так. В конце концов тебе придется прекратить спасать меня, — прошептал он.

Смех Элирии вырвался ломанным, сдавленным от облегчения звуком, когда она приподняла голову ровно настолько, чтобы посмотреть ему в глаза:

— Нет, — произнесла она, и трепещущая улыбка коснулась уголков ее рта. — Нет, не думаю, что прекращу.

Седрик обнял ее, возвращая на место, пока ее лицо покоилось на стыке его шеи и плеча. Он запечатлел нежный поцелуй на ее лбу, удерживая ее так туго, как позволяли восстанавливающиеся силы; ощущение ее присутствия давало ему опору, завязывая узел этого поводка в груди и приковывая к «здесь» и «сейчас».

В последний раз, когда он касался ее вот так, это было прощание.

Несколько долгих мгновений ни один из них не вымолвил ни слова. Они просто сидели там, переплетенные друг с другом, впитывая вдох за вдохом. И наконец, не потому, что хотел, а потому, что был обязан, он опустил взгляд.

Брови Седрика сдвинулись, когда он уставился на место, где пробил собственное сердце. В тунике зияла дыра там, где украшенный самоцветами кинжал все еще должен был торчать из груди, но его не было все. Ни шрама. Ни крови. Ни боли. Все, что он ощущал теперь — это тление своего внутреннего огня, угли которого снова трещали, возвращаясь к жизни.

— Как? — спросил он. — Я умер. Я должен быть мертв. Я был мертв.

— Я знаю, — прошептала Элирия. — Я чувствовала, как ты уходишь. — Она высвободила руки с его талии, и только тогда Седрик заметил, что в одной из ладоней она что-то сжимает. Разряды искрили там, где острые шпили короны задевали его тунику, пока она поднимала ее, чтобы показать ему. — Полагаю, даже половины сотворенной небожителями короны хватило, чтобы вытащить тебя с того света.

«Куда дальше, чем просто с края», — подумал Седрик с содроганием прежде, чем до него дошел смысл ее слов:

— Половины?

Элирия опустилась на пятки, уложив полукорону на колени, и Седрик увидел места по обе стороны, где золотой полумесяц был сломан, а его края оставались зубчатыми и острыми.

— Да, половины, — хор голосов раздался за их спинами, и Седрик обернулся через плечо на стоящую там облаченную в белое небожительницу. Взгляд Аурелии был прикован к ним; галактики на ее коже кружились, бурлили — находились в смятении. — И хотя я рада видеть, что ты снова дышишь, Седрик Торн, этого не должно было произойти.

— Что ты имеешь в виду? — спросила Элирия; ее тон был настороженным, волосы встала дыбом. Словно она боялась, что Аурелия заберет его у нее. От этой мысли уголки глаз Седрика закололо.

Аурелия выглядела искренне озадаченной; её брови сдвинулись над полными звезд глазами. Седрику было трудно соотнести это абсолютно человеческое выражение с иномирной сущностью небожительницы.

— Я не знаю, — произнесла Аурелия, и ее многослойный голос прозвучал натянуто, словно признавать такое причиняло ей боль. — Я не могу объяснить, почему ты жив.

Элирия поднялась, помогая Седрику встать на ноги, после чего повернулась к небожительнице:

— Корона уже делала такое прежде.

Взгляд Седрика метнулся с лица Элирии на полукорону; едва уловимый гул силы тянул его к обеим в равной мере. Потребовалась секунда, чтобы ее слова дошли до него. Кого еще корона возвращала к жизни?

— Чудо, которого не видели ни до, ни после, — констатировала Аурелия. — А также бессмысленный аргумент. Ни мои сестры и брат, ни я не предвидели, что произойдет, когда сила Дефинии расколет корону, но Разлом давно произошел. И имея лишь половину здесь, удерживая лишь половину ее силы, я ума не приложу, как это… — она жестом указала на Седрика, — …возможно.