Отморозок 10 (СИ), стр. 20

— Сегодня на борту дурной день.

— Почему? — интересуюсь у него.

Он пожал плечами.

— Чую. Что-то носится в воздухе, не очень хорошее.

— Из-за чего?

— Если бы знал, сказал бы иначе, — ответил он. — А так только чую. Когда люди начинают прятать глаза и лишний раз ни с кем не шутят, значит где-то уже завелась беда.

После этого он ушел, а через пару минут появился Тигре. Не подошел ко мне, не заговорил, просто встал у другого борта и долго смотрел на носовую часть. Потом медленно перевел взгляд на меня. Ничего не сказал и ушел вниз. Вот тогда я понял точно что-то точно случилось.

Утром все стало яснее. На судне не орали, не бегали, не устраивали обысков, но скрытое напряжение уже чувствовалось кожей. Чино ходил с лицом человека, который знает чужую тайну и ждет, когда она рванет. Один из матросов из машинной команды дважды поднимался на палубу без дела и слишком уж внимательно оглядывал носовые ящики. Тигре со мной почти не разговаривал.

Рамон тоже это заметил. После обеда он поймал Тигре на проходе и коротко спросил

— У тебя что, яйца перекрутило? Второй день рожа как после похорон.

— Все нормально, — неохотно ответил тот.

— Не ври мне, — спокойно сказал Рамон. — Когда у человека все нормально, он не смотрит на людей так, будто мысленно уже выбирает, кого первым резать.

Тигре промолчал. Рамон постоял, подождал секунду и ушел. Не потому, что поверил. А потому, что понял: если захочет — скажет сам, а если не скажет, значит пока лезть не время.

Ближе к вечеру меня отправили на нос — проверить крепление пары бочек и пройтись по мелочи вдоль лееров. Работа минут на двадцать. Когда я закончил и уже возвращался, увидел внизу, у одного из служебных закутков, Тигре и Чино.

Они меня не видели. Чино говорил быстро, вполголоса, своим шипящим голоском. Из обрывков я услышал только.

— … после того разговора…

— … кто еще мог…

— … он тихий, но я же видел…

Тигре слушал, не перебивая. Потом коротко бросил.

— Закрой пасть

И Чино сразу замолчал. Но не потому, что испугался. Скорее потому, что уже сказал главное Я пошел дальше так, будто ничего не заметил. Теперь картина складывалась. Что-то пропало. Не общее, не корабельное. Их. Личное. И меня уже начали примерять к этой пропаже.

Логика у Тигре была простая и оттого очень опасная. Я знаю про его товар. Я отказался. Я не пью и не болтаю. И главное — я на корабле новый. У меня нет своей команды. Меня удобно обвинить. А если потом утопить — еще удобнее. Кроме Рамона за меня никто не вступится. Но если все сделать тихо, то и боцман не защитит.

Вечером, когда уже смеркалось, я в очередной раз убедился, что дело серьезное. Тигре сам полез в носовую часть и минут десять ковырялся там один. Вернулся с таким лицом, что у меня уже не осталось сомнений. Пропажа не выдуманная. Он реально не нашел то, что должно было лежать на месте. За ужином он почти ничего не ел.

Чино сидел рядом, осторожно жрал и молчал, как крыса, которая знает, где лежит вкусный сыр, но пока делает вид, что это ей не нужно и она вообще не голодна. Один раз он все же посмотрел на меня — быстро, исподлобья, и тут же отвел глаза. Вот это и было самое говорящее.

Крыса внутри уже радовалась. После ужина, я нарочно не ушел сразу. Посидел, выпил воды, дал всем возможность разойтись. Не хотелось самому делать лишних движений в тот момент, когда вокруг тебя уже, возможно, начинают стягивать сети.

Но долго тянуть не пришлось. Когда я вышел в коридор, Тигре уже ждал. Стоял у переборки, руки в карманах шорт, лицо каменное.

— Пойдем, — сказал он.

Не спросил. Не предложил. Просто сказал. Я пожал плечами.

— Пойдем.

Мы поднялись на палубу. Вечер был тихий. Море катило длинную темно-синюю волну, воздух пах железом и солью. Где-то в стороне надсадно работала лебедка, кто-то ругнулся снизу, потом опять стало тихо.

Тигре остановился у носовой надстройки, там, где нас не было видно с мостика. Посмотрел на меня в упор.

— У меня пропал товар, Санчо.

Вот и все. Без прелюдий.

Я кивнул.

— Сочувствую.

— Не умничай.

— Я и не умничаю. Действительно сочувствую.

Он шагнул ближе.

— После того, что я тебе рассказал, пропал один пакет. Из хорошего места. Туда никто случайно не залезет.

— Значит, кто-то не случайно залез.

— Неслучайно — Кивнув согласился Тигре и уперся в меня взглядом — И я думаю, что это ты.

Я выдержал его взгляд.

— Нет.

— Не слишком ли быстро отвечаешь? — усмехнулся Тигре

— Потому, что ответ простой и не требует раздумий. — твердо говорю в ответ.

Тигре скривил рот.

— Ты знал, что на борту есть белый товар. Ты отказался. Потом, видно, решил подумать лучше. Или решил, что сам с ним что-то сделаешь в Одессе.

— Нет.

— Я тебе не верю.

— Это твое право. — пожимаю плечами.

Он замолчал. Потом сказал уже тише:

— Верни пакет. И все закончится.

Вот здесь уже было интересно. Значит, он еще не до конца решил, что меня надо резать. Пока еще оставлял щель: отдай — и, может быть, останешься жив. Только проблема в том, что я не брал и отдавать мне было нечего.

— Мне нечего возвращать, — так и сказал я.

Он смотрел долго.

— Я тебе в последний раз говорю по-хорошему.

— И я тебе в последний раз говорю спокойно — я ничего не брал.

— Ты не понимаешь, Санчо, — тихо сказал Тигре. — Это не просто деньги. Это чужие деньги, очень серьезных людей. Там люди с той стороны ждут свое. И если товар не найдется, кто-то должен будет заплатить. А я очень не люблю платить за чужую жадность.

— Тогда ищи там, где жадность действительно есть.

Он сразу понял намек.

— На Чино думаешь?

— Я ничего не думаю вслух, — ответил ему. — В отличие от некоторых…

Лицо у него чуть дернулось. Значит, мысль такая у него в голове мелькала. Но пока не укладывалась. Чино был свой. Крыса, но своя. А я чужой. Чужого обвинять всегда легче.

— Ты опасно играешь, — сказал Тигре.

— Я просто не даю тебе вешать на меня чужое дерьмо.

Он подошел еще ближе. Я даже почувствовал резкий запах его пота.

— Слушай меня внимательно, Санчо. До Одессы осталось немного. Если к тому моменту пакет не найдется, я разберусь с тобой. Без свидетелей. Без шума. И никто на этом корыте не удивится, если ты ночью поскользнешься и уйдешь с разбитой головой за борт. Понял?

— Понял.

— Хорошо понял?

— Очень хорошо.

— Тогда думай и решай быстрее.

Он развернулся и пошел прочь, не оглядываясь. Я остался стоять у переборки и смотреть в темнеющее море. Вот теперь все стало окончательно просто. Мне не нужно было больше гадать, как они ко мне относятся. Не нужно было строить иллюзий. Не нужно было ждать, пока ситуация сама как-то рассосется. Ничего не рассосется. Нужно уйти с этого корыта раньше, чем Тигре решит, что время разговоров кончилось.

К утру следующего дня воздух изменился. Это сложно объяснить человеку, который никогда не подходил к родному берегу после долгого пути. Сначала ничего особенного вроде не происходит. То же самое море, та же качка, тот же гул машины, и та же палуба под ногами. Но потом, в воздухе внезапно появляется что-то свое. Даже не запах, а лишь намек на запах. Неясный, слабый, но хорошо узнаваемый. Будто издалека до тебя дотягивается чужая еще пока земля, на которую ты скоро ступишь ногами.

Я это почувствовал еще до рассвета. Вышел на палубу пораньше, будто просто подышать, а сам долго стоял у борта и смотрел вперед, в серую, едва просветлевшую мглу. Волна здесь уже была другая. Ветер тоже изменился.

Почти пришли. К завтраку это знали уже все. На судне всегда чувствуется, когда земля близко. Даже если никто ничего не говорит. Начинают чаще вылезать на палубу, без дела смотреть вперед, лишний раз поправлять одежду, нервно хохмить. Машинные — и те высовывались наверх чаще обычного.