Отморозок 10 (СИ), стр. 15

Глава 4

К Вахо Иван приехал уже затемно. Не в ресторан, не в кабинет над залом и не в загородный дом, где хозяин иногда принимал нужных людей, а в ту самую сауну «для своих», куда посторонние не попадали никогда. Снаружи — высокий кирпичный забор, глухие ворота, двор с двумя машинами и будкой охраны. Внутри — теплый полумрак, дорогая плитка, дерево, ковры, тихая музыка из глубины. Запах можжевельника, хороших сигарет и жаренного на углях мяса.

Ивана встретил у входа один из охранников, молча кивнул и провел через длинный коридор к комнате отдыха. Дверь была приоткрыта. Изнутри падал мягкий желтый свет.

Вахо сидел за низким широким столом у стены. Не в халате, как после парилки, а в светлой рубахе навыпуск и темных мягких штанах. На ногах — кожаные шлепанцы. Возраст и жирок давно сделали его грузным, шея раздалась, подбородок оплыл, пальцы стали толще, но в нем все равно угадывался бывший борец и не только по поломанным на ковре ушам.

На столе стояли чайник, минералка, блюдо с зеленью, нарезанное мясо, овечий сыр, лаваш и тарелка с помидорами. Вахо ел неторопливо, не жадно, как человек, давно привыкший к хорошей еде и потому не нуждавшийся в том, чтобы на нее набрасываться.

Увидев Ивана, он откинулся на спинку дивана и чуть прищурился.

— Заходи, Ваня. Что в дверях застыл? Не на ковер же тебя вызывают.

Иван шагнул в комнату.

— Добрый вечер, Вахтанг Отаевич.

— Добрый, — усмехнулся Вахо. — Садись. Ешь. Получи удовольствие. А то только приехал, а морда уже кислая, как у бухгалтера перед ревизией.

Иван сел напротив.

— Я не с дороги. Я из Москвы уже с утра, успел отдохнуть.

— Тем более поешь, — махнул рукой Вахо. — Если молодой здоровый мужик целый день делами занимался и к вечеру не проголодался, то или врет, или уже умер.

Иван отломил кусок лаваша, взял немного сыра, но есть не спешил.

Вахо это заметил и усмехнулся уже без тепла.

— Значит, разговор будет по делу. Ладно. Говори.

Иван коротко кивнул.

— Потапов обозначился жестче, чем раньше.

Вахо не перебил. Только взял стакан с минералкой и сделал маленький глоток.

— Насколько жестче?

— Теперь уже не намеками. Он прямо дал понять, что хочет поставить в Энске свое независимое предприятие. Своего директора. Своего бухгалтера. Ему не нужны местные и там будут только его люди. Он хочет, чтобы под его нужды отдали швейку.

Вахо слушал, опустив глаза в тарелку с зеленью. Потом взял веточку кинзы, помял ее в пальцах и только после этого поднял взгляд.

— Там когда-то был мой цех, который я отдал, чтобы спасти его голову от комиссии из Москвы. На этом деле он, считай поднялся и укатил на повышение в Москву. А теперь еще большего захотел, значит. — процедил Вахо.

Он посидел, немного подумал, а потом поинтересовался.

— А говорил как?

— Говорил спокойно. Но как человек, который внутри себя решение уже принял.

— Хм.

Вахо пожевал кинзу, не чувствуя вкуса.

— Дальше.

— Он отдельно дал понять, что Энск не должен считать себя отдельным царством. Сказал, что Вахо слишком давно сидит на месте и начал путать территорию с собственностью.

На этот раз Вахо даже не усмехнулся. Только тяжелыми пальцами постучал по столу.

— Красиво завернул.

— Да.

— И тебя он в эту схему тоже примерял?

Иван немного помолчал.

— Да.

— Как именно?

— Спросил, не тесно ли мне. Не хочу ли большего. Не надоело ли работать на чужое.

— Сладкое что-то обещал?

— Нет. Пока только оценивал. Проверял, насколько я сам понимаю расклад.

Вахо чуть качнул головой, словно это и ожидал услышать.

— Хитрый, зараза. Это как на ковре, сначала руку берут мягко, — негромко сказал он. — Проверяют, дашь ли захват. Потом начинают тянуть. Если подался — уже идут корпусом. Это он и делает.

Иван промолчал.

Вахо ткнул в него вилкой.

— А ты что ему дал?

— Ничего.

— Совсем?

— Дал понять, что услышал. И что без вас такой разговор дальше идти не может.

— Хорошо, — сказал Вахо, и это прозвучало просто, без похвалы, но весомо.

Он взял ломтик мяса, поднес ко рту, потом опять положил обратно.

— Знаешь, Ваня, — сказал он после паузы, — я в молодости на ковре много всяких противников встречал. Сильных, наглых, терпеливых, дурных, трусливых. Самые неприятные совсем не те, кто ломятся сразу вперед. Те понятны и предсказуемы. Самые неприятные, это те, которые сначала улыбаются, дают тебе удобно встать, взять захват и начать атаку, а потом, когда ты уже почувствуешь себя на коне, ловко вывернуться и контратаковать. И ты, уже считая себя победителем, сам не понимаешь, как оказываешься спиной на ковре.

— Потапов такой? — спросил Иван.

— Потапов бывший опер с земли, очень опытный и изворотливый. Мы с ним с давних пор работаем. Во многом благодаря мне, он ушел наверх и приобрел аппаратный вес. Заматерел и набрался наглости. — ответил Вахо. — Эти кабинетные суки, с опытом оперской деятельности, хорошо знают, где у тебя бумаги не в порядке, где можно надавить, используя санэпидемстанцию, торговую инспекцию или БХСС. Тут уже совсем другой вид борьбы. Гораздо грязнее и неприятней

Он потянулся к сигаретам, прикурил, выпустил дым в сторону и добавил:

— Потапов не стал таким вдруг, это в нем всегда сидело… Просто раньше он больше знал свои берега.

Иван отложил лаваш.

— Сейчас не знает?

— Сейчас у него воздух другой, — сказал Вахо. — Сидит в большом кабинете в Москве, у него появились новые возможности и кажется человеку, что если он пересел ближе к центру принятия решений, то уже и сам стал больше. А он не больше стал. Он просто сел выше. Это разные вещи.

Иван смотрел на него молча. Вахо заметил это и хмыкнул.

— Ты не думай, он меня не задел своими амбициями. Тут дело в другом. Я просто очень не люблю, когда человек забывает, где заканчивается его аппетит и начинается моя земля.

— Что будете делать? — спросил Иван.

— Пока — ничего, — сказал Вахо сразу. — Рвать с ним сейчас нельзя. И прогибаться под него тоже. Пусть еще чуть-чуть покажет себя. Пусть сам поверит, что уже держит меня за горло. Такие, когда начинают звездить, очень много лишнего наружу выносят.

Он ткнул пальцем в стол.

— И не нужно выглядеть умнее, чем надо. Это важно. Слишком умных люди вроде Потапова совсем не любят. Им надо, чтобы человек был крепкий, полезный, но как будто чуть проще, чем есть на самом деле.

— Я понял.

— Ты, Ваня, умеешь себя правильно держать, — сказал Вахо. — Потому я тебя и держу близко. Ты не дергаешься. Не суетишься. Не бежишь вперед паровоза. Уголовная шелупонь так не умеет.

Он произнес это спокойно, почти лениво, но в голосе прозвучало настоящее презрение.

— Один сегодня клянется держать все в тайне, а завтра нажрется и язык распустит. Другой за бабу продастся. Третий ножом машет красиво не пойми зачем, а потом вытаскивай его с кичи. С такими только шуму много, а толку чуть. А у меня город. Цеха. Люди. Мне тут не вольница нужна. Мне нужны те, кто умеет молчать, ждать и делать. Такие, как ты и Саша.

Иван выдержал его взгляд.

— Потому вы и держите нас рядом, а не блатных.

— Конечно, — усмехнулся Вахо. — Блатные хороши, когда надо легенду поддержать, про общак не забыть и чтобы братва старой масти не вякала лишнего. Но строить с ними большое дело? Нет. Они живут вчерашним днем. Для них власть — это грязь. А я, может, в отличие от старых романтиков, понял простую вещь: кто не умеет использовать власть, того она сама использует во все щели.

Он сказал это уже без улыбки.

Иван знал, что Вахо говорит это не для красного словца. Это и было его главной силой. Он сумел выстроить в Энске не просто криминальную кормушку, а целую систему, где владелец подпольного цеха, кооператор, мент, снабженец, директор базы и нужный человек в исполкоме, могли работать не любя друг друга, не уважая, но в одном в одной связке, пока Вахо держал нити управления в своих руках. И это же было его слабым местом. Слишком многие, узнай они всю глубину этих связей, с удовольствием воткнули бы ему нож в спину и не только из зависти.