Отморозок 10 (СИ), стр. 12

Фрол чуть наклонил голову.

— Мотив у него тогда мог быть только один — Марина.

— Вот именно, — кивнул Вахо. — Если он думал, что это я ее убрал, тогда все сходится. Для влюбленного пацана — более чем. Такие в этом возрасте за бабу и не на такое идут.

Он пожевал губами и посмотрел в стол.

— Но тут есть одна вещь, которая мне не дает эту картину принять целиком.

— Какая?

— Он меня не добил. — Спокойно сказал Вахо. — Если допустить, что это он бил по мне через Виктора, через цех, через все остальное — у него ведь потом был шанс и на меня выйти. Хотя бы попробовать. Но он этого не сделал, а просто ушел в Москву.

Фрол не перебивал.

— И это не потому, что испугался… Значит, либо это вообще не он, либо в какой-то момент он понял, что бьет не в того, — тихо продолжил Вахо. — А если понял, значит, где-то по дороге вышел на Потапова, потому он за ним в Москву и пошел.

— Это уже похоже на рабочую версию, — осторожно заметил Фрол.

— Да, похоже, — согласился Вахо. — Но Потапова он тоже не тронул. Почему? Не нашел, не успел, или оставил на потом?

Он усмехнулся одними губами.

— И знаешь, что мне особенно не нравится в этом раскладе? Что теперь у нас в одной связке начали всплывать Юра, Ваня и Потапов. А это уже не красивая история про старый долг. Это уже узел.

Фрол коротко кивнул.

— Согласен.

— Поэтому, повторяю, пока никого не трогаем, — твердо сказал Вахо. — Ни Ваню, ни мать Костылева, ни самого Потапова по этой линии. Только смотрим. Слушаем. И ждем, когда история сама даст нам какую-то зацепку.

— Понял, Вахтанг Отаевич.

— Вот и хорошо.

В Сьенфуэгос мы вошли под утро. Лоцман поднялся на борт уже на рейде. Худой кубинец в белой рубашке с закатанными рукавами, в выцветшей фуражке. Он коротко переговорил с мостиком, потом «Мар Карибе» медленно потащили к причалу, где уже ждали портовые буксиры.

Порт встретил нас не музыкой и пальмами, а пылью, железом и сахаром. Не сладким сахаром из детства, а промышленным — сырым, теплым, чуть прелым, с тяжелой липкой пылью, которая лезет в ноздри, прилипает к шее, к ресницам, к мокрым от пота рукам и смешивается с угольной копотью, соляркой и вонючей стоячей водой у стенки причала. На терминале грохотало железо, над причалом тянулась закрытая галерея транспортера, а над нашими раскрытыми люками уже висели толстые погрузочные рукава.

С самого утра началась работа. Сначала экипаж готовил трюмы под груз. Сняли брезенты, проверили люковые закрытия, осмотрели комингсы, прогнали всех, кто лез под ноги, потом спустились вниз. В трюмах стояла сладкая духота. Там пришлось таскать бумагу, расстилать ее, подметать, подчищать, убирать все, что могло потом попасть в груз или испортить его. Иначе, груз могли забраковать в месте прибытия. Старпом носился злой, как пес и орал на всех не переставая. Рамон, в отличии от него, ругался коротко и точно, не тратя силы на длинные речи. Матео, как всегда, почти не говорил, только показывал глазами, за что хвататься и куда не соваться.

Когда пошла сама погрузка, сверху в трюм через рукав повалил сахар — не мешками, а насыпью. Сначала редкой струей, потом плотнее. Бело-желтая масса сыпалась вниз, глухо шуршала, ложилась конусом и сразу поднимала в воздух такую сладкую пыль, что во рту становилось вязко и сладко. Кубинские докеры и мы активно работали лопатами и длинными скребками, разгоняя сахар, чтобы он ложился ровнее. Пот катился по спине ручьями. У всех ребят рубахи к обеду стали жесткими — сахарная пыль въедалась в ткань, смешивалась с потом и солью и превращала одежду в стоящую колом корку.

Чино быстро начал ныть, что от этой дряни в горле скребет. Рамон послал его коротко и без фантазии. Тигре молчал и работал без лишних слов и движений. Я тоже молчал. Сахар был не самым тяжелым грузом из того, что мне приходилось таскать в обеих жизнях, но в такой жаре и пыли он тоже брал свое. Скоро казалось, что вся кожа липкая, даже там, где до нее руками не дотрагивался.

Погрузка шла весь день с небольшими перерывами. Пока один трюм добивали и ровняли, в другом уже гнали новый поток. Под ногами все время хрустело сладкой пылью. Железо было горячим, воздух густым. Над терминалом висел гул, как над огромным пчелиным ульем.

К вечеру меня уже шатало не от усталости даже, а от жары, пыли и постоянного напряжения в руках. Но работа была сделана. Когда люки закрыли, а палубу начали поливать водой, смывая сахарную белизну в шпигаты, Рамон прошел вдоль борта, посмотрел, как люди отмывают железо, и коротко кивнул сам себе. Потом подошел ко мне.

— Ну что, не развалился, Санчо?

— Да вроде нет. — Пожимаю плечами.

Он хмыкнул и полез в карман шорт. Достал сложенные купюры, отсчитал две бумажки и сунул мне.

— Аванс. Двести. Не пропей все сразу, cabrón.

Я взял деньги, посмотрел. Две сотки. Чистые, почти новые.

— Спасибо.

— Не мне, — сказал Рамон. — Себе. Честно заработал.

Потом ткнул пальцем в сторону сходни, где уже шла вниз часть команды.

— До полуночи назад. Кто опоздает — будет спать на причале, если повезет. Кто влезет в драку с портовой полицией — полетит домой за свой счет быстрее, чем протрезвеет. Кто притащит на борт девку — я сам тому яйца отрежу. Все понял?

— Понял.

— Ну тогда иди. И смотри за этими идиотами.

Он не уточнил, кого имеет в виду. Но и так было ясно. На берег со мной сошли Чино, Тигре, Матео и еще двое из машинной команды. Город от порта начинался почти сразу, но портовая полоса тянулась еще долго: склады, рельсы, выцветшие заборы, ржавые цистерны, грузовики, солдаты в оливковой форме, люди с пропусками на веревочках. Уже дальше улицы стали чище. Низкие дома, облупленные фасады, редкие машины, тяжелый южный вечер. В воздухе пахло морем, кухней, бензином и ромом.

Бар, куда нас потащил Чино, был не открыткой для туристов, а обычной портовой дырой с громкой музыкой, желтым светом и липким полом. Над стойкой висел Фидель в рамке, чуть ниже — календарь с полуголой мулаткой, уже пожелтевший по краям. За стойкой работал черный кубинец в белой майке, наливал ром из толстых бутылок и даже не пытался изображать радость от такого количества гостей.

Люди там были как на подбор: моряки, докеры, какие-то местные пройдохи, несколько женщин, слишком ярко одетых для простой вечерней прогулки. Это еще не девочки из девяностых, которых потом по всему острову будет предостаточно. Те будут очень яркими шумными и томными. Эти пока еще работали тише. Садились рядом, смеялись чуть громче, чем нужно, просили сигарету, смотрели, у кого часы получше, у кого кроссовки поновее, у кого в кармане может шуршать валюта. Им нужны были не чувства, а Marlboro, доллары, мыло, духи, джинсы — все что угодно, что пахнет заграницей.

Чино почти сразу подцепил себе одну — тонкую, в красном платье, с быстрой улыбкой и цепкими глазами. Еще одна присела к машинному мексиканцу на колени. Тигре пил ром и сначала никого не трогал, потом тоже начал о чем-то переговариваться с темноволосой местной мулаткой, не красивой, но гибкой, с откровенным взглядом. Матео взял пиво и сел с краю, как старый человек, который уже все это видел много раз и ничего нового для себя уже не ждет.

Я сидел вместе с ними, но почти не пил, больше подносил стакан к губам для вида, чтобы не выделяться. Тут ведь как, не пьешь со всеми: значит — либо больной, либо стучишь… К женщинам я не лез. Не хотелось. Совсем.

Не потому даже, что устал. Просто все это было мимо. Слишком много за плечами, слишком много внутри, чтобы покупать себе вечернее тепло у девушки, для которой это просто работа и шанс выцыганить у тебя что-нибудь яркое и редкое, чего здесь на острове не достать.

Музыка гремела так, что сначала было трудно что-то расслышать. Потом уши привыкли и сквозь этот общий гул я вдруг уловил за соседним столом русскую речь. Я даже не сразу поверил своим ушам.