Семь смертоносных шипов (ЛП), стр. 64
— Ты. Совершенство. Чудо, — говорит он. — Ты прекраснее всех звезд.
Желание протянуть руку и погладить его по щеке становится невыносимым.
— Роуз…
Он грустно улыбается и качает головой.
— Нет. Все в порядке. Этого достаточно.
Я хватаюсь за его рубашку, касаясь того, до чего могу дотянуться.
— Это не обязательно должно быть «достаточно». Позволь мне.
Этого достаточно, чтобы он понял, о чем я, но он цепенеет. — Виола… никто и никогда…
— Все в порядке, — повторяю я.
Я тянусь к его рукам, которыми он сейчас опирается по обе стороны от моей головы, и переплетаю свои пальцы с его.
Он позволяет мне стянуть перчатки с его рук, и когда я надеваю их на свои, я наслаждаюсь его теплом, пусть даже от этого немного кружится голова — остатки яда окрашивают мои ладони.
Он зажмуривается, когда я провожу руками по его телу, его голова склоняется надо мной. Когда мои пальцы задерживаются слишком близко к его поясу, с его губ срывается низкий стон.
— Ты пытаешь меня, дорогая. Ты ведь знаешь это.
— Прости, — бормочу я. Честно говоря, я не знаю, что делаю. Я лишь знаю, что хочу, чтобы у него было всё, чтобы отдать ему всё то, что он отдал мне, — приблизить его к настоящей близости, к нормальной жизни, как никогда раньше.
Он тихо усмехается.
— Я не говорил, что мне это не нравится.
Я кусаю губу.
— Мне просто страшно.
Его глаза открываются, взгляд встречается с моим.
— Виола Синклер, львица из Ванденберге, боится? Звучит нелепо.
Одной рукой он расстегивает свои брюки.
— Расслабься. Я научу тебя.
И вот он показывает мне, как касаться его, положив свою руку на мою. Это странно, неловко и чудесно. Я нервничаю всё время, но не отвожу взгляда от его лица. Его глаза закрыты, выражение лица — смесь отчаяния и спокойствия, и я стараюсь запомнить его лицо таким: жестоко элегантным и моим.
Затем всё становится лихорадочным, безрассудным, обжигающим.
Пот проступает на его лбу, и его глаза резко открываются.
— Смотри на меня, дорогая, — говорит он. — Всегда смотри только на меня.
Я встречаю его взгляд, который буравит меня насквозь, пока мы двигаемся в такт. Он не касается моего тела, и все же мне кажется, что меня вскрывают, опустошают, поглощают одним лишь этим жадным взглядом.
Он срывается, содрогается и всем весом падает на меня. Я чувствую его дыхание на своем обнаженном плече, когда обвиваю его руками.
Сериз была права, когда говорила, что между ненавистью и вожделением пролегает тонкая грань. Но эти слова были совсем неверны.
Раньше я не ненавидела Роуза — я презирала его.
А теперь?
Я не хочу Роуза — я жажду его.
Словно я могла бы отгрызть собственную руку, лишь бы добраться до него. Сорвать с его рук кожаные перчатки и проглотить его целиком, начиная с пальцев — его наказание и мое удовлетворение. Жестокая, эгоистичная, упоительная смерть.
Через несколько минут он приподнимается и снова смотрит мне в глаза. Что-то проходит между нами — нечто, чему мы оба не можем подобрать слов.
— Я бы умер за то, чтобы коснуться тебя, — говорит он.
Я плотно сжимаю губы. В горле встает ком, и я пытаюсь не позволить эмоциям отразиться на лице. Я запускаю пальцы в его волосы, не снимая его перчаток.
— Украденные мгновения. Этого будет достаточно.
Этого должно быть достаточно — иметь его хоть на миг. Вот так.
Я закрываю глаза, и Роуз перекатывается на свою сторону кровати.
Мои мысли погружаются во тьму, и во сне меня преследуют страх и тоска, желание того, чего я не могу получить, смешанное с облегчением от того, что меня наконец-то держат в объятиях и больше не боятся.
Но утром Роуза рядом нет.
СЕДЬМОЙ СМЕРТОНОСНЫЙ ШИП
Случилось так, что ужасный Принц оказался таким же интриганом, как и его мать. Хотя Девочка Теней была умна, она не была такой коварной, как он. И хотя она была ужасна, она не была такой презренной, как он. С этим дьявольским духом он украл для нее то, что она не могла взять сама, — время, которого, как она глубоко в сердце верила, она не заслуживала.
Но, будучи умной, она не приняла дар Принца, а сама научилась плести интриги, коварствовать и быть такой же презренной.
Так девушка наконец познала глубины собственной тьмы и полюбила их.
ГЛАВА ТРИДЦАТАЯ
Я бы никогда не выбросила Ваффлса из окна башни, но мечтать об этом — одно удовольствие, особенно если он, как сегодня утром, рычит без умолку, когда я и так почти не спала. За окном Туман все еще непроглядно черный, когда я просыпаюсь, чувствуя, что лицо прилипло к простыням, — должно быть, до рассвета еще час или два. В голове снова стучит, и мне требуется минута, чтобы, вяло глядя на угасающие в камине угли, вспомнить, что произошло прошлой ночью.
Роуз.
Сердце пропускает удар, когда я тянусь к нему, но кровать пуста, а его сторона холодна.
Со стоном я сажусь и убираю волосы с лица.
— Роуз?
Я оглядываюсь, и мой взгляд падает на прикроватный столик… где лежит открытая «Книга Кастелль». А поверх нее — одинокая роза. Я свешиваю ноги с кровати и подхожу к столу. Это великолепный цветок глубокого, насыщенного красного цвета — цвета порочной страсти.
Осторожно беру его, чувствуя остроту шипов подушечками пальцев. Под розой лежит письмо, написанное на пергаменте, оставленное прямо на книге. Я узнаю почерк Роуза — элегантные, витиеватые каракули, возмутительно напыщенные, даже для принца.
Виола,
К тому времени, как ты достаточно поправишься, чтобы прочитать это письмо, меня уже не будет несколько часов. Уверен, ты будешь в ярости от того, что я ушел, но попридержи коней — твой гнев станет гораздо сильнее, когда ты дочитаешь до конца.
Считай это моим признанием. Я скрывал от тебя определенные истины, которые до сего момента было неразумно и неудобно озвучивать.
К тому же, мне просто не хотелось этого делать. Как ты неоднократно отмечала, я бываю довольно эгоистичен. Даже если бы ты приняла извинения за мой обман — а мы оба знаем, что ты бы этого не сделала — я бы их не предложил. Но я извинюсь за то, каким образом до тебя дойдут эти новости — через письмо, а не из моих уст.
Когда мать приказала мне убить тебя, я пытался, честное слово. Я изобретал всевозможные планы твоего уничтожения — большинство из них подразумевало контакт моей отравленной кожи с твоей. Но как бы сильно я ни пытался вызвать в своем сердце ту же ненависть, которую мать питает к тебе, она подавлялась чем-то иным — другим чувством, которое я не стану обременять тебя называнием.
И тогда я придумал новый план. После своего убийства мать больше не заботится о придворных формальностях. Она жаждет господства, хочет править, имея полный контроль — она скорее жестокая богиня, чем королева. Она набирается сил, и страх Королевства подпитывает ее магию. Теперь есть лишь одна вещь, которую моя мать желает больше, чем твоей смерти, — это власть. И я намерен ей ее дать.
Она совершила ужасную ошибку, создав меня, — ошибку, которая заставляла ее любить и ненавидеть меня всю мою жизнь. В приступе горя она вложила свою магию в землю, сформировав меня, и в процессе утратила ту часть своей силы, которая перешла ко мне. В обмен на твою безопасность я намерен вернуть ей эту магию, дав ту власть, которой она так жаждет.
К моему глубочайшему несчастью, я не могу жить без этой магии, так как именно она создала меня. Так что, боюсь, это прощание, дорогая.
Чтобы у тебя не возникло в твоей умной головке желания остановить меня, скажу: к тому моменту, как ты прочтешь это письмо, будет уже слишком поздно. Все будет кончено до восхода солнца.
Виола, ты свободна, и, как оказалось, это всё, чего я хочу. Поверь, я удивлен не меньше тебя.
Твой, навсегда,
Роуз
Я смотрю на письмо, слова Роуза звенят у меня в ушах.
Роза всё еще у меня в руке. Это мое последнее напоминание о нем — эта колючая, увядающая вещь, прекрасная, но мертвая.