Семь смертоносных шипов (ЛП), стр. 61

— Все в порядке, — говорю я. — Я в порядке. Ты можешь идти.

Она хмурится, но поворачивается к Роузу и говорит:

— Следи, чтобы она пила воду и отдыхала, Рокелар. Никакой еды до утра, а потом — только маленькими порциями.

Роуз кивает.

Сериз встает, но сжимает мою руку сильнее. Я знаю, что она не хочет уходить, но мне нужно разобраться с этим с Роузом. И есть части этой истории, о которых даже Сериз знать не положено.

— Спасибо, что спасла мне жизнь, — говорю я, выдавливая улыбку.

Она усмехается. — Ты справляешься с моими змеями, а я справлюсь с твоим ядом.

— Ты тоже справилась со змеями. Но, договорились.

Сериз поворачивается, чтобы уйти, и бросает через плечо:

— Позаботься о ней, Ваше Высочество. Если с ней что-то случится, я убью тебя сама.

Я готовлюсь к ответу Роуза, но, к моему шоку, он говорит:

— Даю слово.

Я бросаю на него взгляд, и он смотрит на Сериз с абсолютной уверенностью.

Сериз еще мгновение держит его взгляд и кивает. Она одаривает меня последним взглядом, прежде чем пройти в дверной проем и защелкнуть замок за собой — я молюсь, чтобы это был не последний раз, когда я ее вижу.

Когда Сериз уходит, я резко поворачиваю голову к Роузу, игнорируя стук в висках и боль в желудке.

— Тебе есть что мне объяснять.

Он приподнимает бровь.

Я встаю на шаткие ноги и достаю сборник поэзии с книжной полки. Сев обратно на кушетку, я тычу им ему в лицо.

— Что это?

Он смотрит на меня безразлично.

— Книга. Очевидно же.

— Не придуривайся.

Он откидывается назад.

— Тебе придется уточнить свою претензию, Синклер. Я взял книгу стихов из библиотеки. Я не совершил никакого преступления.

— Ты отметил ее моей лентой. — Слова кажутся тяжелыми в горле. Я открываю книгу на коленях, указывая на конкретную строку, которая преследовала меня шесть дней. — Это перевод строки из «Книги Кастелль» — строки, написанной на древнеарагозском. Ты не знаешь древнеарагозского.

Он пожимает плечами.

— Я немного знаю — часть моего начального королевского образования. Признаю, не так хорошо, как ты.

— Роуз…

— Ладно, — говорит он и вздыхает. — Я обыскал кабинет профессора несколько дней назад, как и ты. И я украл твой экзаменационный лист.

Я моргаю, переводя взгляд обратно на стихотворение, на эти строки.

— Зачем?

— Честно говоря, я не верил, что Борхес невиновна. Я хотел заполучить всё, что связывает вас двоих.

Меня раздражает, что это звучит логично. Как бы мне ни хотелось верить в невиновность профессора Борхес, я не могу не видеть логики в его словах.

— Почему ты не сказал мне?

— А почему ты притворилась, что упала в обморок, чтобы тайком пробраться в ее кабинет в одиночку?

Туше.

Мой взгляд падает на огонь, мирно мерцающий в камине. Должно быть, либо Роуз, либо Сериз зажгли его, чтобы мне было тепло, пока я была без сознания.

— Мы могли бы быть куда эффективнее, если бы доверяли друг другу.

— Немного поздновато для этого, дорогая, — бормочет он, одаривая меня лукавой ухмылкой, на которую у меня нет настроения отвечать.

Мы оба лгали и плели интриги всю эту неделю, но, несмотря на это, я начала ему доверять — не в том смысле, что он говорит правду, не в том, что он откажется от насилия или простит врагов, а в том, что он сделает всё необходимое, чтобы защитить тех, кто ему дорог. И… может быть, я стала одним из этих людей.

— Почему ты взял мою ленту? — шепчу я, не глядя ему в глаза.

Он молчит долгий, драгоценный миг.

— Разве это не очевидно?

Мое сердце пропускает удар.

— Ты ненавидишь меня.

Это одновременно и утверждение, и вызов.

— Я никогда тебя не ненавидел.

Я поднимаю на него брови.

— Нет?

— Мои чувства к тебе всегда были… сложными. — Он вздыхает. — Большую часть времени я не был уверен, что чувствую к тебе… только то, что я… чувствовал.

Я внимательно наблюдаю за ним, пока он обирает воображаемую пылинку со своих брюк.

— И, честно говоря, это отличает тебя от всех остальных. Я вырос, привыкнув ничего не чувствовать, ни о ком по-настоящему не заботясь, кроме себя. Ты… заинтриговала меня. — Он складывает пальцы на коленях и склоняет голову, глядя на меня. — Ты однажды появилась в Ванденберге с руками, полными книг, с насмешкой на губах, и я был поражен. — Он улыбается мне — эта улыбка могла бы сокрушить королевства. — Такая странная, прискорбная, прекрасная тварь, Виола Синклер.

Я перестаю дышать. Через мгновение принц отводит взгляд, его глаза опускаются на сборник поэзии. Он забирает его с моих колен, и его пальцы в перчатках касаются моих бедер. Даже сквозь слои ткани это прикосновение вызывает у меня мурашки по ногам.

К счастью, он кажется — или, по крайней мере, делает вид — что не осознает, как на меня влияет. Его палец скользит вдоль первой строфы стихотворения.

— Посмотри на размер, на ритм, словно песня. Слог, несущий наибольший смысл, — на сильной доле. Это шедевр.

Он читает сонет, но не переведенную версию. Он выучил его наизусть на древнеарагозском.

Это… прекрасно. Слова слетают с его языка, как вино. Мне хочется зачерпнуть их и распробовать самой. Может быть, сорвать поцелуем их с его ядовитых губ.

Когда он заканчивает, я дышу тяжелее, чем прежде.

— Почему ты его выучил?

— Мне нравится учить поэзию наизусть. — Он встречается со мной взглядом. — А это стихотворение показалось мне важным.

Я отвожу взгляд просто потому, что больше не могу на него смотреть.

— Мы должны понять, что это значит.

Я поднимаюсь с кушетки, подхожу к его столу и выуживаю из ящика обрывок бумаги. Я записываю слова сонета на древнеарагозском и пристально смотрю на них, упершись руками в столешницу. Для меня они кажутся поэтической бессмыслицей. Но…

Что, если был неправильный перевод?

Что профессор Борхес говорила мне всего несколько дней назад, когда мы обсуждали это самое предложение на моем экзамене? «Деревянный» — вот как она назвала мой перевод.

Я перепроверяю. Но смысл ясен — перевод в книге совпадает с моим, он точен.

Сердце — владение зла.

— Есть успехи? — спрашивает Роуз из-за моего плеча.

— Нет.

Я рычу от разочарования. Я складываю листок бумаги и засовываю его в карман юбки. Но когда я убираю руки, которыми опиралась на стол, резкое движение вызывает в глазах «мушки».

Мир начинает крениться набок, и внезапно руки Роуза оказываются под моими, поддерживая меня. С той легкостью, будто я тряпичная кукла, он подхватывает меня на руки и несет обратно к кушетке, бережно опуская на нее.

— Мне казалось, Креман дала четкие инструкции отдыхать.

— Прости, — бормочу я, пока он поправляет подушку у меня под головой. — Нам просто нужно это решить.

— Святые, тебя отравили, Синклер. Ты никому не будешь полезна, если не восстановишься.

Он садится — на этот раз на край кушетки, и мы долго молчим. Всё произошедшее повисает между нами, пока я смотрю в потолок. Голова проясняется — противоядие действует.

— Роуз?

— М-м? — Он смотрит в огонь, не глядя на меня.

— Как мы должны бороться с такой силой? — Я умоляюще смотрю на него. — У нас остался день. Как мы можем…

— Не надо, — резко обрывает он. Его глаза подобны стали. — Еще не время.

Я задыхаюсь.

— Может, пора мне сдаться Белладонне?

Он медлит. А потом смеется. Это тот же холодный, жестокий смех, который я бóльшую часть времени в Ванденберге ненавидела. Но сейчас он звучит для меня иначе. Я осознаю: то, что я принимала за холодность, было одиночеством, а то, что считала жестокостью, — болью.

— Ты этого не сделаешь.

— Мы опять к этому вернулись? — говорю я раздраженно. — Не пытайся меня контролировать.

— Ты хоть ходить можешь, Синклер? Как ты собираешься сдаваться?

Я хмуро смотрю на свои все еще слабые ноги, понимая, что он прав.

— Мы еще не там, — говорит он. — У нас есть время.