Семь смертоносных шипов (ЛП), стр. 54

Слова Роуза звенят в моей голове: Люди вроде него отбрасывают людей, как только те перестают быть полезными.

И внезапно маска, которую я носила с Коулом месяцами, разбивается вокруг меня. Я разоблачена, и уже слишком поздно что-то исправлять.

— Что с тобой не так? — рявкаю я. — Мы друзья.

— И тем не менее, ты все это время скрывала это от меня.

— Потому что я боялась. И, как оказалось, у меня были на то веские причины. — Я смотрю на него с такой ядовитой ненавистью, какой не чувствовала ни к кому, даже к Роузу.

На лице Коула проступает выражение, которого я никогда прежде не видела — горечь и ненависть. Оно уродует его красивое лицо.

— На что ты надеялась теперь? Что я скажу тебе, что все будет хорошо, что мне неважно, кто ты такая? Может, ты надеялась, что я признаюсь тебе, что испытываю к тебе чувства целую вечность, что буду любить тебя, несмотря ни на что.

Его слова — как пощечина. Кровь отливает от моего лица.

Он сужает глаза, глядя на меня.

— Да, я заметил. Ты чертовски очевидна, Виола.

— Я не… Я не… Я ничего не ожидала…

— Это неважно. Я собирался сказать тебе, что не чувствую того же самого, но колебался, потому что не хотел разрушать нашу дружбу. Но теперь? — Он качает головой и снова ругается. — Не могу поверить, что ты делаешь это со мной.

Я срываюсь.

— Я делаю это с тобой? — Ваффлс начинает рычать у моих ног, тени струятся из кончиков моих пальцев, и я даже не пытаюсь их остановить. — Моя жизнь в опасности, Коул. Моя жизнь. Все, что я сделала — это обратилась к другу, а теперь ты ведешь себя так, словно… словно мое существование — это какое-то великое оскорбление для тебя.

Он качает головой, глядя на меня с чем-то вроде… отвращения.

— Ты не глупая, Виола. Ты должна понимать, что ты такое. Тот факт, что ты думала, будто ты и я могли бы… — Недвусмысленная дрожь проходит по его телу, и чувство, худшее, чем смерть, разворачивается в моем сердце.

Он боится меня.

Ему противно от меня.

Боль в моем сердце настоящая. Разрушительная.

— Я просто хотела твоей помощи, — бормочу я. Мой голос звучит тонко и жалко. То, как он смотрит на меня — словно я должна была знать. Словно я проявляю самонадеянность, осмеливаясь питать к нему чувства.

Я — ничто.

Моя магия сделала меня хуже, чем ничто.

Болезнь. Угроза.

Тьма начинает затуманивать мое зрение и сердце. Ваффлс тявкает, чтобы привлечь мое внимание, но я едва слышу его. Я даже не замечаю, как мои тени начинают свободно течь из моих пальцев, пока мой разум наполняется воспоминаниями: отвращение на лицах моих родителей, когда мои тени впервые появились — так похоже на выражение Коула сейчас; разбитое сердце матери, когда она держала безжизненное тело моего брата; ярость отца. Моя вина. Мое уродство. Мое зло.

Абсурдное желание разорвать собственную плоть и вырвать тени голыми руками поглощает меня. Но вместо этого они вырываются из меня, как вода, прорвавшая плотину, и я кричу. Я падаю на колени, едва осознавая, что происходит вокруг, но я знаю, что мои тени повсюду, и мне все равно. Я так устала — сдерживаться, притворяться, что ничего не чувствую, прятаться.

Слезы катятся по моим щекам — не только из-за Коула, но и из-за родителей, из-за брата, из-за каждого полного ненависти слова, когда-либо сказанного против того, что я есть, из-за всей прожитой жизни, полную боли, которую я несла, как солдат. Я ломаюсь. Я больше не могу нести это бремя.

Топот шагов прорывается сквозь мои мысли. Я поворачиваю голову к коридору как раз в тот момент, когда двое мужчин заворачивают за угол. Мои тени мгновенно отскакивают ко мне, прячась под мою кожу. Но они видели. Я уверена, что они видели их. Мужчины моргают, словно не совсем уверены в том, что видят.

— Вы в порядке, мисс? — спрашивает один из них, поднимая фонарь высоко, чтобы рассмотреть мое лицо. Его одежда говорит мне, что он такой же простолюдин, как и я. — Мы услышали…

Он замолкает на полуслове. Его глаза больше не на мне — они устремлены в точку в нескольких футах в стороне. И когда я прослеживаю направление его взгляда…

О, Святые.

Коул лежит на земле. Его тело неестественно вывернуто, кожа бледно-пепельная, почти синюшная, а глаза… его глаза смотрят прямо на меня, устремлены на меня, но не видят.

— Э-э… этот парень мертв? — спрашивает второй мужчина.

Я не отвечаю. Я потеряла голос. В ушах звенит.

Нет. Нет, нет, НЕТ.

Один из них подходит, осматривает его, ищет пульс. Ему не нужно произносить вслух то, что все трое из нас уже знают.

Он медленно поворачивается ко мне, прищурившись.

— Что случилось?

Я задыхаюсь. Слова не идут.

Этого не происходит. Этого не может быть.

— Почему он такой вывернутый? — говорит второй мужчина, делая шаг назад.

Еще шаги. В зал входит еще несколько человек.

— Что происходит?

— Кто кричал?

— О, Святые, он что…

И тут я слышу слова, которые выводят меня из оцепенения. Один из первых двух мужчин говорит:

— Мне показалось, я видел… я не был уверен, но… теперь мальчик мертв, и…

— Хватит болтать. Что ты видел?

Его глаза находят мои.

— Это была она. Она… из нее исходила эта тьма. Она была повсюду. А потом мальчик умер.

Тишина звенит в ушах, когда каждое лицо в зале поворачивается ко мне. Ваффлс кусает меня за голень, подгоняя встать.

Беги, — приказываю я себе. Уходи НЕМЕДЛЕННО!

Затем я бегу. Я расталкиваю людей, мчусь к выходу из замка, не замечая лиц. Ваффлс хлопает крыльями позади, рыча и щелкая зубами на любого, кто подходит слишком близко. Мои слезы холодят щеки, пока я бегу на пределе сил.

Я не замедляюсь, пока не достигаю безопасности башни Роуза, и запираюсь внутри.

ГЛАВА ДВАДЦАТЬ ПЯТАЯ

По крайней мере, Роуз выглядит так же плохо, как и я себя чувствую.

Он возвращается в башню спустя какое-то время после меня — я не уверена, сколько прошло. Время словно стало странным. Возможно, я ждала его пять минут, а может, и пять часов. В любом случае, все это время я провела, глядя в стену, а память о мертвых глазах Коула терзала мой мозг.

Роуз прислоняется к дверному косяку, его кожа бледна, а одежда помята. И он весь в крови.

— Я решил проблему с нашим стражником-мертвецом, — говорит он. Он боком проходит к своему столу, и я замечаю, что он слегка прихрамывает. Он достает флягу из ящика, и мне не хочется спрашивать, что в ней, пока он делает большой глоток. Он горбится над столом, глубоко дыша.

— Что ты сделал? — спрашиваю я, думая о профессоре. Нашел ли он ее раньше меня?

— Белладонна верит, что ты мертва, — говорит он и поворачивается ко мне. Его взгляд встречается с моим, но глаза остаются отстраненными — холодное безразличие прирожденного убийцы. Святые, как же я хочу уметь делать так же — убивать и ничего не чувствовать. Но опять же, Роуз мастерски скрывает свои истинные чувства.

— Что случилось со стражником-нежитью?

Он опускает голову.

— Когда моя мать приказала мне убить тебя, она потребовала твое сердце как доказательство твоей смерти. Я поместил сердце стражника в шкатулку, отдал ее Белладонне и сказал ей, что это твое. Похоже, извлечение сердца остановило его.

Я плотнее кутаюсь в свитер.

— И Белладонна тебе верит?

Он делает паузу.

— Белла хитра. Я не знаю, поверила ли она мне. Но в любом случае она выставила предполагаемое сердце убийцы Королевы на всеобщее обозрение у главного входа.

У меня скрутило живот.

— А твоя мать?

— Дух моей матери рядом с Белладонной. Я надеялся, что она тоже будет убеждена, что сочтет мои приказы выполненными, а магия, связывающая татуировку, будет разрушена.

Я бросаю взгляд на его закрытую перчаткой руку, рукав которой забрызган темной кровью.

— Но?

Он вздыхает.

— Татуировка осталась.

Я сглатываю. Каждый раз, когда надежда рушится, это ощущается как удар тупого топора по моей шее — по нашим шеям. Удар за болезненным ударом, пока смерть наконец не решит забрать нас.