Семь смертоносных шипов (ЛП), стр. 50

Дыхание замирает в груди. Что-то натягивается между нами — что-то глубокое, проникающее в самую душу.

— Ты убил свою мать, — говорю я. Не знаю, пытаюсь ли я убедить себя, что он чудовище, или упиваюсь мыслью, что он такой же, как я — что мы две половинки одной и той же прогнившей души.

— Да, — говорит он — откровенно, без капли стыда.

Я подаюсь ближе.

— Ты сделал это ради меня.

Я вижу, как он сглатывает, и чувство власти, которое это мне дает, дурманит и вызывает привыкание.

— Да, — шепчет он, низко, хрипло и отчаянно.

Его взгляд скользит по моему лицу и наконец останавливается на моих губах.

— Виола, — произносит он, выделяя каждый слог с интонацией, в которой смешались отвращение и благоговение, — я хочу тебя поцеловать.

Я судорожно вдыхаю, и мои глаза падают на его рот — на те губы, созданные для того, чтобы кривиться в насмешке и выплевывать оскорбления, губы, которые убили бы меня в одно мгновение.

— Но ты не можешь, — говорю я. — Потому что ты проклят.

Призрак улыбки пробегает по его губам.

— Потому что я проклят, — соглашается он. Большой палец в перчатке перемещается с моей щеки на мой рот, проводя по нижней губе.

Что-то теплое и тягучее разливается у меня в животе, пока я смотрю на его губы, а он ласкает мои.

— Тебе нужно прекратить, — говорит он.

— Прекратить что?

— Так на меня смотреть, — отвечает он. — Прежде чем я сделаю что-то очень глупое.

Я не хочу останавливаться. Но напряжение прерывает жалобный скулеж. Святой Ваффлс кладет голову мне на колено, глядя на меня печальными глазами.

Я отстраняюсь от Роуза, намеренно увеличивая дистанцию между нами, и он выпускает мой подбородок. Я благодарна ему за это, но в то же время ненавижу. Я так устала от самоконтроля.

Он откашливается.

— Есть кое-что еще, — говорит он. — Я хочу, чтобы ты знала: то, что ты видела в гробнице… — Образ изуродованного тела его матери вспыхивает в моем сознании. — Это не я сделал. Я только поцеловал ее в щеку. Это было безболезненно. Как погружение в сон. То, что с ней сделали… — Он делает глубокий вдох, и в дрожи его губ есть что-то, что заставляет меня думать, что он не до конца ненавидел свою мать. — То, что с ней сотворили, должно быть, произошло уже после того, как я покинул ее тело.

Я чувствую, как передо мной расходятся пути: довериться измученному Принцу, который уже неоднократно спасал мне жизнь… или не доверять Охотнику, чья рука до сих пор помечена наградой за мою голову. Неясно, какой путь окажется предательским, но, возможно, пришло время довериться сердцу больше, чем разуму.

— Я верю тебе, — говорю я. — Но что это значит?

— Возможно, это дело рук моей матери, как я и сказал Белладонне. Но, может быть, мои сестры хотели, чтобы ты подумала на меня. Они хотели, чтобы ты меня боялась.

Я почти улыбаюсь.

— Я и так тебя боюсь.

Это правда. Я не могу перестать бояться его, как и саму себя. Но я начинаю думать, что в страхе есть что-то прекрасное.

— Может быть, они хотят заклеймить мейг как жестоких убийц, — предполагаю я.

Он согласно кивает.

Оглядывая свою спальню, я спрашиваю:

— Как я вернулась сюда?

— Твои тени затопили катакомбы, — он недоверчиво качает головой. — Это была… абсолютная тьма. Я никогда не видел ничего подобного. Но это на мгновение подавило силу моей матери настолько, что я смог добраться до тебя. Я принес тебя сюда.

— А Белладонна?

Уголок его губ дергается.

— Жива.

— Спасибо, — говорю я. — Ты продолжаешь спасать мне жизнь.

— Я был бы признателен, если бы тебе не требовалось спасение каждые пять минут, — говорит он с кислой миной. Он возвращается к нашей игре в ненависть — обиду проглотить легче, чем тоску.

— У нас два дня, Роуз, — говорю я. Безысходность внезапно наваливается на меня. Два дня. И мы ни на шаг не приблизились к тому, чтобы понять, как победить Королеву, как остановить часы. Мы по-прежнему понятия не имеем, какие ответы может хранить Король. Существует какая-то скрытая нить, связывающая всё это воедино. Я чувствую ее, но просто не вижу.

Наши глаза невольно падают на его предплечье, где под рукавом скрыта татуировка.

— Нам нужно узнать, как с этим связана «Книга Кастелль», — говорю я. — Может, мы могли бы вернуться в Склеп…

— Ты никуда не пойдешь, — отрезает Роуз.

Я скрещиваю руки на груди.

— И почему это?

Выражение его лица обещает насилие. Принц отступил, вернулся убийца.

— Дух моей матери жив, здоров и как никогда полон решимости отправить тебя в раннюю могилу. Без тела и трона ее больше не заботит мнение Двора — она не позволит политике или приличиям встать на пути к твоему убийству. Моя сестра слишком напугана, чтобы противостоять ей — она будет исполнять ее волю, а в их распоряжении целая армия стражников. И Белладонна отдала свой первый приказ в качестве Королевы: пока убийца моей матери не будет пойман, она приказывает всему Королевству не покидать своих резиденций.

— Почему?

— Они ищут тебя, — он настороженно косится на дверь. — Обыски в домах уже начались. Белладонна распространила весть, что ты мейга и предательница Короны, и пригрозила заточить в темницу любого, кто подозревается в помощи тебе или в обладании магией.

— Она собирается наказывать людей… только потому, что винит меня в смерти Короля, а тебя — в смерти Королевы?

Он кивает.

— Я думаю, мои сестры пытаются выманить тебя. Они считают, что ты слишком благородна, чтобы позволить другим страдать из-за тебя. — Затем он бросает на меня суровый взгляд. — Но прежде чем ты отправишься в объятия Белладонны с какими-то ошибочными мыслями о мученичестве, я напомню: моя семья ненавидит всех мейг, кроме моей матери. Белладонна убьет их независимо от того, попадешься ты в ее ловушку или нет.

Я судорожно вздыхаю.

— Что же нам делать?

Взгляд его глаз мог бы расплавить сталь.

— Мы спрячем тебя.

— Значит, я не могу покидать свою комнату?

— На самом деле, я буду настаивать на обратном. Я привел тебя сюда только для того, чтобы ты собрала кое-какие вещи.

— И куда именно я направляюсь?

— В безопасное место, где ты и останешься.

Я сердито смотрю на него.

— Как я должна узнать хоть что-то о книге, если буду за семью замками?

— Мы что-нибудь придумаем. Но делать это ты будешь, скрываясь. Никаких ночных экспериментов с Сериз. Никаких прогулок по библиотеке. Я отвезу тебя туда, где они никогда тебя не найдут, и ты будешь оставаться там столько, сколько потребуется для твоего выживания.

Я фыркаю.

— Как я должна пережить это и не сойти с ума?

Он жестоко улыбается.

— Разумеется, для развлечения у тебя будет моя восхитительная компания.

ГЛАВА ДВАДЦАТЬ ТРЕТЬЯ

Гриммстоуны защищают своих. Скаллер и Спиннер проводят Роуза и меня через замок, на каждом повороте высматривая стражу.

Залы Ванденберге безмолвны и пусты, в них нет обычной суеты. На стеклянном мосту нас ждет Эд, и на сей раз выражение его лица серьезно.

— Путь к проходу свободен, — говорит он. — Я позаботился о страже в том крыле. Проблем быть не должно. — Его взгляд смягчается, когда он смотрит на меня. — С Богом, Скривенер.

Пока мы с Роузом переходим мост, я бормочу:

— Почему все обращаются со мной как с героем только за то, что моей жизни угрожает опасность?

— Не стоит недооценивать важность символов, дорогая, — отвечает он, не убирая руки с моего локтя.

Мы с Роузом бесшумно прокрадываемся через дверной проем в главный замок. Он несет мою сумку, набитую одеждой и книгами, на плече, а я несу Святого Ваффлса под мышкой. Не раз по пути через замок нам приходится прятаться за гобеленами или запираться в чуланах, когда нам кажется, что мы слышим шаги, но Эд хорошо справился со своей работой. К нам никто не приближается.

Белладонна закрыла всё Королевство, чтобы найти меня, и я до сих пор не понимаю причины ее ненависти. Я не могу быть единственной мейгой, которую пропустила Королева во время чисток, единственным ребенком с магией в венах.