Семь смертоносных шипов (ЛП), стр. 43
— Я знаю.
Она размышляет мгновение, затем ухмыляется.
— Хорошо, пошли.
— Куда?
— В лабораторию, очевидно.
После нескольких минут молчаливого прохода по пустым коридорам Ванденберге Сериз решает прервать тишину:
— Я пробралась на твою вечеринку по случаю помолвки сегодня вечером.
— Что? — я в недоумении.
Она бросает на меня взгляд, ухмыляясь.
— Ты думала, я пропущу его только потому, что у меня нет громкого титула?
— Сериз, — укоряю я. — Ты могла нажить себе кучу неприятностей.
— Это говорит девушка, которая разгуливает с этим, — она машет книгой в воздухе. — Суть в том, что я видела, как ты танцевала с ним. — На мгновение мое сердце замирает: я думаю, что она сейчас расскажет, что видела нечто, чего не должна была, вроде убийства Королевы или того, как мы с Роузом убегали от капитана. Но она продолжает: — С такой хитрецой в глазах. — На ее лице расплывается лукавая улыбка. — Он явно от тебя без ума.
Я благодарю всех Святых, что сейчас слишком темно, чтобы она увидела мой румянец. — Поверь мне, наедине он ведет себя совсем не так. Он просто знает, как очаровать толпу.
Я не могу не задаться вопросом: что именно увидела Сериз, что заставило ее прийти к такому выводу? Как мы с Роузом выглядим со стороны?
— Честно говоря, я сама не знаю, что к нему чувствую. Я думала, что ненавижу его, — говорю я, почти нечаянно, и внутренние мысли вырываются наружу прежде, чем здравый смысл успевает их остановить.
Ее улыбка — понимающая, с примесью озорства. — Существует тонкая грань между ненавистью и одержимостью. Ты уже довольно долго балансируешь на ней.
Наконец мы заходим в научное крыло, и Сериз распахивает дверь в свою любимую комнату — лабораторию. Пожалуй, это самое странное место во всей школе, и именно поэтому она чувствует себя здесь как рыба в воде, в то время как меня это помещение заставляет мечтать о возвращении к книгам и чаю перед уютным камином. Странность, дикость и дух приключений — все это идеально подходит ей.
Оказавшись внутри, Сериз устраивается на табурете у длинного стола, покрытого отметинами от пролитых жидкостей и ожогов. Стена за ее спиной завалена странными предметами: подсвечники; банки с загустевшими субстанциями всех мыслимых цветов; темные книги с непонятными словами на потрепанных переплетах; банка с глазными яблоками, которые, кажется, принадлежали лягушке или какой-то другой мелкой склизкой твари; крупные, зловещие инструменты с длинными лезвиями и зазубренными краями; глиняная ваза, подозрительно напоминающая урну.
Она берет со стола маленькую золотую лупу — ту, что вставляется в глазницу, не требуя поддержки руками, — втискивает ее в глаз и начинает беспощадно осматривать книгу, проводя пальцами по страницам и сгибая корешок.
— Как ты думаешь… она может быть заколдована? — спрашиваю я.
Сериз бросает на меня опасливый взгляд. Я почти забыла, что она не видела той магии, с которой я столкнулась за последние несколько дней.
— Я не собираюсь искать сверхъестественное там, где вполне разумным объяснением может быть естественное, — говорит она.
Она подносит книгу к свету масляной лампы. Я стараюсь не съежиться от ее небрежности. Я чувствую необходимость защитить книгу и пытаюсь убедить себя, что это потому, что я всегда ценила редкие старинные фолианты, а вовсе не потому, что она начала казаться мне чем-то живым.
Когда она проносит книгу над газовым пламенем и жар лижет страницы, мои тени начинают колоть кончики моих пальцев, и мне приходится прикусить щеку, чтобы не вырвать книгу у нее из рук.
Но пламя не причиняет ей вреда.
— Интересно, — бормочет она снова и снова, продолжая работу. — Если это невидимые чернила, то они не проявляются от нагрева.
Она переходит через комнату к шкафчику, достает ступку с пестиком, а затем выуживает с овощной полки нечто, смутно напоминающее очень гнилую капусту. Сериз растирает капусту в ступке, добавляет прозрачную субстанцию, а затем кистью проводит по странице.
— Ничего, — говорит она, нахмурившись. — Погоди…
Капустная жижа исчезает со страницы, словно книга проглотила ее одним махом.
Мы переглядываемся, и Сериз хватает еще несколько пузырьков со стола. Она пробует мазать разные страницы различными веществами — одно густого синего цвета, другое — прозрачное и едкое, третье — грязно-умбристое. Они все исчезают при контакте.
— Ладно, похоже, эта книга и правда магическая, — говорит Сериз.
Часть меня не хочет в это верить. Потому что, если она заколдована, значит, профессор Борхес дала мне зачарованную книгу из Царства Смерти прямо перед тем, как меня отправили на казнь. Есть объяснение, о котором я не хотела думать: возможно, она пыталась меня подставить. Слишком ужасно осознавать, что она могла быть причастна к попытке Королевы убить меня.
— Страницы просто впитывают жидкость, — нахмурившись, говорит Сериз. Она листает страницы вперед-назад, ища пятна или следы жидкостей. — Это почти как будто она…
— Съела это, — заканчиваю я.
Мы переглядываемся. И я вспоминаю странный вес книги, ее пугающее присутствие.
— Зачем страницам быть пустыми? — задается вопросом Сериз. — Книга что, съела и свои собственные чернила тоже?
Конечно.
— Сериз, попробуй написать что-нибудь в ней.
Сериз быстро находит перьевую ручку и флакон чернил среди пыльного хлама на столе. Она макает перо в чернила и касается страницы — капля чернил на мгновение замирает на поверхности.
— Пиши что-нибудь, — говорю я.
Сериз снова макает перо и выводит свое имя.
Буквы окрашивают страницу, и не видно никаких признаков того, что они собираются исчезнуть.
— Вот оно, — говорю я. — Она реагирует только на чернила. Все остальные вещества просто смываются, чтобы она не…
Но прежде чем я успеваю произнести слово «испортилась», чернила приходят в движение. Они собираются на странице, образуя сердитое пятно.
— Ладно, возможно, и нет.
Мы с Сериз наклоняемся ближе. Затем чернила снова разделяются, превращаясь в буквы.
— «Сердце есть вотчина зла», — читаю я вслух. Это древний арагоисский. Тот самый текст, который я переводила для профессора Борхес в ту ночь, когда она дала мне книгу.
Чернила снова собираются вместе, опять превращаясь в бесформенное пятно, и на этот раз пятно растекается по книге, размножаясь, пока не покрывает всю страницу. Оно окрашивает все в бездонный черный цвет.
Интуиция посылает мурашки по моей спине. Я делаю шаг назад, увлекая Сериз за собой.
— Что за… — шепчет она.
Черные чернила поднимаются со страницы, пузырясь и принимая форму чего-то живого. Они отделяются от бумаги и сплетаются в извивающееся тело.
Мы отступаем назад, натыкаясь на полки, когда черная, как смоль, огромная змея выползает из лужи чернил. Во всю длину она почти с обеденный стол, а в обхвате — с мою икру. Она вырастает перед нами, выгибая шею, и открывает гладкие черные челюсти. Обнажает клыки и издает резкое, угрожающее шипение.
Сериз ругается.
— Бежим! — кричу я.
Змея бросается вперед, с грохотом врезаясь в полки позади нас, пока мы мчимся к выходу. С полок валятся банки, с шумом разбиваясь о пол. Змея сердито извивается среди осколков и стремительно ползет следом. Я чувствую, как она клацает зубами у меня за пятками.
Мы едва не вваливаемся в дверной проем, и я захлопываю дверь прямо перед носом у чудовища.
Сериз прижимает руку к груди, снова осыпая проклятиями все на свете. — Что это, черт возьми, было?!
Я все еще крепко держусь за ручку, словно змея может научиться ее поворачивать. Слышу, как она шипит прямо по ту сторону, чувствую, как тяжелое тело ударяется о дверь, требуя, чтобы его впустили.
— Кажется, ты разозлила книгу, Сериз, — говорю я, и тут меня осеняет. — О, Святые…
— Что? — спрашивает Сериз, опираясь на противоположную стену.
— Книга осталась там.
Она опускает руку.
— Ты, должно быть, шутишь.