Кодекс Охотника. Книга XXXXXL (СИ), стр. 45
Первый прочитал рапорт дважды. Отложил. Сделал пометку. Затем доложили с внешнего периметра: к воротам цитадели прибыла «потеряшка». Брат Петрас, живой, здоровый и, как особо подчеркнул дежурный, трезвый. Почему это было важно, выяснилось позже. Доставила же его лично Верховная сущность по имени Бездна, которая сдала брата страже с рук на руки, пожелала всем хорошего дня и убыла. Стража сейчас пребывала в состоянии, которое устав Ордена деликатно называет повышенной готовностью, а неуставной язык куда точнее. Хотя Кодекс промолчал, не поднимая тревоги, и это успокаивает.
При Петрасе была посылка: ящик с кубиками из Первородной материи и сопроводительная записка «Детям. Играть». Ящик проверили трижды. Кубики оказались именно кубиками. Материя оказалась именно Первородной. Записка смысла не меняла, сколько ее ни перечитывали. А еще при Петрасе был доклад с печатью Рода Галактионовых и подписью Сандра. После этого доклада Первый отменил все встречи. Ведь ворота-кольцо на краю Равномерной, собранное Пастырем, запитанное Пустотой, оплетенное вязью Хроники, это дверь, рассчитанная на армии. И посольство Скульптора, которое стучится в эту дверь с очевидным предложением привезти всех именно сюда, Многомерную Вселенную.
Первый Охотник не испытывал иллюзии. Он понимал, что все эти армии придут к ним. И тогда Темная Охота окажется детским лепетом.
Сандр, как всегда, попал туда, куда не добралась разведка Ордена, и, как всегда, прислал точное, исчерпывающее донесение. Первый поймал себя на том, что испытывает чувство гордости за брата, но при этом чувствовал подвох. С Сандром всегда так было.
К вечеру, когда он уже почти поверил, что день исчерпал запас странностей, с южной границы земель Ордена пришло последнее сообщение неподалеку от крепости появились двое. Лекарь Михаэль и странная женщина, в которой никто из братьев не смог прочувствовать силу. На вопрос дежурного о цели визита Михаэль ответил, что они просто постоят и не будут вмешиваться.
Первый стоял у окна. Ладно, Сандр, но Михаэль! В его исполнении просто постоят и не будет вмешиваться звучало как предсказание Армагеддона. Надо все же выйти и поговорить с Михаэлем лично. Да и женщина эта слегка тревожит Первого Охотника.
Внизу, во внутреннем дворе цитадели, шли тренировки. Молодые ученики отрабатывали связки, наставники поправляли, где-то за стеной пели, какую-то новую балладу, кажется, про последние похождения молодого Купера. Орден жил и Орден был готов.
Скульптор назвал своё сборище Охотой. Спущенная с цепи падаль, режущая деревни и детей, вот что он посмел назвать словом, которому Первый посвятил всю свою бесконечную жизнь.
Что ж… Оборона закончилась!
Первый отвернулся от окна и посмотрел на стелу Кодекса. Приказ, который он собирался отдать, будет короток, и он произнес его сначала про себя, взвешивая каждое слово.
— Братья! Мерзость, которую спустили на миры, назвала себя Охотой. Пришло время показать этому отродью, что такое настоящая Охота!
Глава 18
Утро выдалось прекрасным, солнечным и, что важно, ничем не угрожающим. После истории с бухлом из Преисподней… ну, короче, блин… вы поняли, я вообще заново оценил такие утра: когда никто не проходит сквозь барьеры планеты, когда во дворе не материализуются Верховные сущности, а Шнырька просто сидит на кухне и вдумчиво доедает третью за утро мороженку. Красота же! Гармония! Я даже позволил себе кофе выпить не залпом, а вдумчиво, по-человечески, как пьют люди, у которых всё под контролем и некуда спешить.
Зря позволил, конечно, потому что ровно в этот момент по дому прокатилось знакомое возмущение пространства, и охранные контуры доложили о госте. Не о враге, не-а, о ком-то похуже. О любимой, блин, родственнице!
— Сара Абрамовна пожаловали, — сообщил я вслух, ни к кому конкретно не обращаясь, и Шнырька на всякий случай спрятал мороженку за спину. Умный мелкий. Знает, что при этой женщине лучше не отсвечивать сладким: отберет, прочитает лекцию о вреде сахара, а потом всё равно отберет, да и еще должен останешься.
Сара Абрамовна вплыла в гостиную так, как умела ходить только она: неторопливо, царственно, с таким видом, будто это не она пришла ко мне в гости, а я пятнадцать лет добивался у неё аудиенции и вот наконец удостоился. Маленькая, кругленькая, в неизменном темном платье с камеей у горла, с прической, уложенной волосок к волоску, и глазами, которые за долю секунды пересчитывали в комнате всё, что имело хоть какую-то стоимость. Включая, подозреваю, меня. Два раза!
— Ну здравствуй, поц, — ласково сказала бабушка моей первой жены.
Вот по этому «поц» я, честно говоря, даже соскучился. В самом начале нашего с ней знакомства оно звучало как оскорбление, а теперь почти как признание в любви. Почти. В любом случае, это значило, что я где-то накосячил, хотя и не знал об этом.
— И вам не хворать, Сара Абрамовна, — я поднялся навстречу и приложился губами к протянутой ручке, унизанной кольцами, каждое из которых стоило, как бюджет маленького государства. — Чаю? Кофе? Что-нибудь покрепче?
— Покрепче только поцы утром пьют, — она окинула меня оценивающим взглядом и уселась в кресло, которое немедленно стало выглядеть троном. — А мне чаю. И не этот твой веник в пакетике, а нормального! У тебя же где-то был.
Чай нашёлся, хоть и с трудом. Сложно холостяку без обслуги. Пока я заваривал и разливал чай, Сара Абрамовна с интересом изучала гостиную, задержалась взглядом на Шнырьке, который старательно изображал предмет интерьера, но исчезать почему-то не спешил. Кажется, он охранял свой холодильник!
В общем, удовлетворившись осмотром, моя гостья наконец перешла к делу. Хотя «перешла к делу» — это громко сказано. Сара Абрамовна к делу не переходит. Она к нему идёт осторожно, раскидывая вокруг себя мины, как опытный переговорщик, знающий, что первый, кто назовет цену, уже проиграл… ну или просто подорвался на мине, ага!
— Как Анечка поживает? — начала она издалека. — Пишет, что у нее дел невпроворот. Скупает там у себя целые миры. В бабушку пошла, умница!
— Аня в полном порядке, — осторожно ответил я, потому что беседы с Сарой Абрамовной я привык вести как сапёр: медленно и глядя под ноги. Мины, помните? — Она развернулась на всю Многомерную. Первый Охотник, говорят, уже здоровается с ней первым.
— Первый Охотник, — фыркнула она с непередаваемой интонацией, в которой умещалось и уважение, и лёгкое презрение к любому, кто не носит фамилию по её линии, ну… или хотя бы «Галактионов». — Партнер, значит, нашелся. Ну-ну…
Я молчал и ждал. Опыт подсказывал: сейчас будет главное.
— Тесно вам стало? — вдруг спросил я, сам не зная, откуда взялась эта мысль. Просто посмотрел на то, как она сидит, как держит чашку, как у неё поблескивают глаза, и понял. — Вам, Сара Абрамовна. Тесно вам тут стало? На Земле?
Она замерла на секунду, потом отставила чашку и посмотрела на меня уже без всякого светского равнодушия, прямо и остро, как смотрел она обычно, принимая серьезные решения.
— А ты не такой уж и поц, оказывается, — прищурилась она хитро. — Наконец-то дошло.
— Так что же вы сразу не сказали? — я даже руками развёл. — Сколько мы с вами эти реверансы разводим.
— А что, я своего зятя не знаю? — она отмахнулась так, будто я сморозил очевидную глупость. — Ты же, зятек, пока сам не дозреешь, никуда меня не отпустишь. Скажешь: «Сара Абрамовна, посидите на Земле, тут спокойнее». А мне, между прочим, спокойнее в гробу будет. Пока же я живая, мне работать надо!
Вот тут я мысленно выдохнул с облегчением, которого она, надеюсь, не заметила, потому что Сара Абрамовна без работы — это, я вам доложу, стихийное бедствие покруче любого вторжения. Женщина, которая когда-то построила финансовую империю, с которой считались не только в Российской Империи, но и во всем мире. Которая в самые тёмные времена тянула на себе пост исполняющего обязанности губернатора Иркутской области и умудрялась при этом ещё и помогать Григорию Астахову поднимать из руин Империю Драконов. Дай такой энергии простаивать — и она от скуки начнет оптимизировать что-нибудь жизненно важное. Например, мой бюджет… А то и за личную жинь возьмется!