Маньчжурский гамбит. Пенталогия (СИ), стр. 54

С удивлением уставился на эту жижу. Откуда она? Я же ни черта не типографский станок.

Сиплый вдруг начал двоиться, расплываться в сером мареве. Рядом с ним, словно из тумана, проступила фигура в тяжелой офицерской шинели.

Вахмистр. С мосинкой наперевес. Странно. Он‑то как оказался в Тушино?

– Быстрее, Петр! Быстрее! Вот туда! Несите! – гаркнул Тимоха, но голос его доносился откуда‑то сверху, с небес. – Павел Саныч, родной! Только не умирай! Я ж себе этого до конца жизни не прощу!

Хотел ответить Тимофею, что никто умирать не собирается, но декорации дернулись и резко изменились. Будто невидимая рука сменила кадр в старом проекторе.

Тушинские гаражи вдруг превратились в нарядный зал с колоннами и лепниной. Паркет, ослепительный блеск люстр, запах дорогого французского парфюма и… пороховой гари.

Я посмотрел на свои руки – тонкие, с холеными пальцами, они сжимали не рукоять тяжелого маузера, а хрупкую талию дамы в пышном платье.

– Паша, ты опять опасаешься дуэли? – прошептал женский голос, обжигая ухо холодом. – Трус не может быть Арсеньевым. Ты так никогда не станешь мужчиной…

Лицо женщины было размыто, как на старой, выцветшей от солнца фотографии. Но я кожей чувствовал – это ЕГО воспоминания. Настоящего князя. Детские страхи, разочарования, дурацкие дворянские обиды, застрявшие в горле комом… Нет. Точно не мое.

– Не Паша… – прохрипел я, пытаясь оттолкнуть призрачную особу. – Не зови так.

Но девушка растаяла в моих руках, как оплывшая восковая свеча.

Резкая вспышка магния.

Г‑Р‑РАХ!

Мир снова вывернулся наизнанку. Тьма сгустилась, но не полностью. Прямо передо мной из липкого черного тумана вышли двое.

Знакомые рожи. Те, кого я похоронил еще в прошлой жизни, но они упорно не хотят лежать в своих могилах.

Ванька Косой. В заляпанной кровью кожанке, с дырой в животе, сквозь которую просвечивает серый свет небытия. Он сплюнул под ноги – густо, багрово. Посмотрел с откровенным осуждением.

– Мочить их надо было, Серега! – От его голоса в башке что‑то ухнуло и запульсировало. – Всех, до единого! Под корень вырезать, чтоб и памяти не осталось. А ты? Дипломатию развел? Интеллигента включил? Деринджер в бок поймал? Лох ты, Серега, хоть и Инженер…

– Не гони, Ваня, – раздался спокойный голос.

Егор. Он замер чуть в стороне, чистый, аккуратный, как всегда. Только в виске – маленькая, глубокая дырочка.

– Ты рамсы с тактикой не путай, – Егор смотрел на меня с холодным одобрением. – Серега всё правильно рассчитал. Гора трупов в той типографии – это не авторитет. Это идиотизм. Если бы положили всех десятерых, его бы к следующему утру обнулили. Коллективно. И японцы, и китайцы, и местные авторитеты. Кому нужен отморозок, который не играет по правилам? А так – обозначил силу, но оставил шанс дышать. Это бизнес, Ваня. Тебе не понять.

Ванька зарычал, подался вперед:

– Да плевать на твой бизнес! Кровь за кровь! Они на наше позарились! Всех в расход!

– Ты дебилом был, Вань, и сдох дебилом, – отрезал Егор. – Серега сейчас фундамент под империю закладывает. Ему репутация нужна, а не клеймо мясника.

Я попытался вклиниться в их спор. Хотел сказать – сам разберусь, сколько крови нужно пролить, а сколько оставить. Уж точно не двум мёртвым товарищам это решать. Но горло было забито этой чертовой липкой жижей. Я только хрипел и все.

Ванька в бешенстве развернулся к Егору, смачно плюнул ему прямо в лицо кровавым сгустком. Тот, не моргнув глазом, ответил тем же – серой, вязкой слизью. Два моих друга, два столпа старой бригады, стояли посреди этого илиотского бреда и, словно озлобленные школьники, увлеченно заплевывали друг друга мертвечиной.

«Боже, что за бред…» – пронеслась в голове смазанная мысль.

Ванька и Егор пропали. Просто – раз! – и нет их больше. Зато резко пришёл холод. Такой лютый, что легкие в одно мгновение превратились в два куска льда. Я вдруг открыл глаза. Наверное, открыл.

Надо мной был потолок. Темный. И склоненные лица – гротескные, искаженные. Тимофей с ножом в зубах, похожий на пирата. Интеллигентный доктор с окровавленным скальпелем. Металл переливался в свете коптилки зловещими бликами.

У вахмистра почему‑то подозрительно влажные глаза. Похоже, он плачет. Странно. Тимоха и слёзы – абсолютно бредовое сочетание.

Я хотел спросить, зачем Тимофей грызет кинжал, но мир окончательно схлопнулся. Осталась только вязкая пустота, пахнущая сушеными травами, камфорой и чем‑то приторно‑сладким, дурманящим.

Не знаю, сколько прошло времени. Может минута, может час, может вечность.

– Бу тун… – прошелестел над ухом певучий, почти невесомый голос. – Бу тун…

Я снова с трудом разлепил веки. Реальность вокруг была желтой, мутной, затянутой слоем призрачной марли.

И снова тот самый потолок. Темные, закопченные балки, с которых гроздьями свисают пучки кореньев и сморщенные тушки, подозрительно напоминающие змей.

Надо мной… девушка. Совсем молоденькая китаянка в черном платье, разрисованном красными маками. Эти маки упорно лезли мне прямо в рожу.

Я попытался сфокусировать взгляд, рассмотреть незнакомку.

Тонкие, как ниточки, брови. Глаза… Красивые. Очень. Чёрные, бездонные. Губы… Тоже красивые. Полные, мягкие. Приятно, наверное, целоваться.

Над головой незнакомки почему‑то сиял нимб. Или так падает свет из узкого окна?

В голове медленно, лениво прополза дурацкая мысль: «Ангел?».

Мне вдруг стало смешно. По‑моему, я даже издал какой‑то звук, похожий на хихиканье.

Китайский ангел, мать вашу…

Других, что ли, в штате небесной канцелярии не нашлось? Или у них по территориальному признаку распределяют? Погиб в Маньчжурии – получай серафима с раскосыми глазами и запахом камфоры.

– Хэ яо… – прошептала двушка, а потом осторожно влила мне в рот какую‑то горькую дрянь.

Я попытался дернуться. Хотел выплюнуть пойло. Это был протест. Не собираюсь хлебать подозрительную хрень. Даже из рук китайского ангела. К тому же вкус у этой хрени – отвратительный.

Но тело было чужим. Ватным. Его словно прибили к жесткой кушетке невидимыми гвоздями, как коллекционную бабочку.

– Где… наши? – хрип вырвался из груди вместе с резкой, ослепляющей вспышкой боли.

– Тихо, господин, – Слева раздался мужской голос, пониже и погуще. – Лежи. Доктор Петрович тебя зашивал, как рваный парус. Старый Шэнь теперь выхаживает.

– Ой, да идите вы все на хрен… – отчётливо произнес я.

Потом плюнул на свои дебильные видения, закрыл глаза и провалился в спасительное «ничто».

Сколько еще прошло времени – понятия не имею. В состоянии беспамятства вообще теряешь ориентиры. Реальность начала возвращаться рывками.

Резкий вздох. Вспышка боли в левом боку. И голос «ангела», который продолжал что‑то напевать на своем языке. Эта мелодия убаюкивала меня. Как хорошее, дорогое снотворное.

Боль в груди начала тупеть, превратилась из острого ножа в тяжелый, холодный серый камень.

– Слышь, серафим… – прошептал я, чувствуя, как сознание снова уплывает. – Сообщи там своим… в главном офисе… Пусть Очкарика пока в ад не принимают. Я его… лично… упакую и доставлю. Сечёшь?

Сознание мигнуло и погасло. Меня опять вырубило на непонятное количество времени.

Третий раз приходил в себя уже медленно. Это было похоже на попытку вылезти из чана с мазутом – тяжело, липко, противно. Боль в груди никуда не делась, она просто затаилась, пульсируя в ритме сердца.

Я слышал голоса. Тимофей говорил с двумя мужчинами. Очень тихо, по‑заговорщицки. Ему отвечали.

Один голос – чистый, русский, принадлежал Сергею Петровичу. Тому интеллигентному доктору, который оказался в должниках у Горелова. Второй – имел характерный, рубленый акцент, который не спутаешь ни с чем. Китаец.

Меня аккуратно ворочали. Тело отзывалось на каждое движение тупой болью. Чем‑то мазали – вонючим, холодным. Бинтовали сноровисто и туго. Поили. Иногда это была простая вода, иногда – наваристый бульон. Но чаще – невыносимо горькие травяные отвары. Я глотал их через силу только потому, что не имел возможности оттолкнуть чашку.