Криндж. Тетралогия (СИ), стр. 91
– Старейшина готов тебя принять, – голос расслабленной красотки становится куда более сухим и деловитым, – Нам нужно идти. Сейчас.
– Мы даже цену не обсудили! – возмущаюсь я, натягивая штаны.
– Милый, – ладошки нимфы прижимаются к её животу, – Думаю, цена уже уплачена…
Дичь! Ересь! Произвол! Нет, я хотел путешествовать, чтобы поохреневать с этого мира, но с позиции туриста, мать его! А тут – дичь и жопа! В паре сотен километров отсюда богобоязненные крестьяне мнут лён и сеют рожь, в сотне метров над нашими головами офисные рабы гнут свои спины, платя за ипотеку и надеясь вечерком вздрочнуть на отрывок чьей‑нибудь памяти, а я тут, в полутьме влажных коридоров, иду за совершенно голой (и хихикающей!) бабой, чуть ли не спотыкаясь об инопланетян‑телепатов, которые тут живут в натуральном кибер‑гнезде, напоминающем жопу!
Меня реально ломает, когда понимаю, что нимфа, очень скрасившая мне время ожидания, вся такая живая, понимающая и естественная, здесь живёт . Среди всей этой биомассы, голых безэмоциональных гибридов, мелких греев, прочей ереси! Да что там говорить, мне даже Мурхухна показали вчера. Никто не подумал выделять моему корешу отдельную лечебную палату, его запихали в здоровенный вертикальный бак, находящийся в длиннющем зале, полном этих самых баков! Там как раз зрели разномастные местные, ну вот и кабана до кучи вкинули, тоже дозреть. Жесть. Единственное утешает – я ему об этом рассказывать буду. Свинина теперь будет иметь шанс убиться не только от стыда, но и на всякий случай. А то вдруг что‑то наворотят, и он пойдет давать направо и налево как эта нимфа⁈ Я‑то отобьюсь, а вот если Дюракс ему под горячую руку попадется? Впрочем, его не жалко…
Вот так, размышляя над абсурдом мира, я и безымянная чудо‑женщина шли. Долго шли, периодически поднимаясь или опускаясь на грави‑лифтах. Та еще хренотень. Эдакий «стакан», заполненный голограммами, визуализирующими, куда оно двигается. Ты заходишь и уру‑ру – возносишься или низвергаешься, плавно и комфортно. Ну, доярка моя так делала, а вот мне приходилось резко впрыгивать в самый центр, чтобы дырка лифта нормально всосала мои габариты. Это меня громилы местные научили. Кстати, в отличии от чистопородных греев, у гибридов с половыми органами было всё нормально, болтались только так. Особенно у громил. Там иногда такое болталось, что мне даже было жаль бегемотов, если попадутся этому громиле на романтический момент.
– Не думай неприличное, я завожусь… – прильнув на секунд, нимфа тут же отстранилась, улыбаясь, – А мне некуда, я заполнена…
– Во рту донесешь, – из вредности буркнул я, за что чуть не поплатился. Кому‑то понравилась эта мысль.
Спросив, сколько нам еще идти по этому лабиринту, получил ответ, что минут десять до спуска на уровень, где меня ждёт старейшина гнезда. Свободное время заставило задать следующий вопрос, который давно меня мучил – с какого ляда бабы бросаются на такую страшилу как я? Ну у кого еще спрашивать, как не у очень опытной голой женщины, чей смысл существования буквально заключается в сексе?
– Эволюция, Криндж, – серьезно говорит нимфа, продолжая покачивать бедрами впереди меня, – Чудесный вирус, изменивший ДНК большей части жителей этого мира, стимулирует инстинкты размножения. Они пробуждают подсознательную генетическую память. Для этой памяти ты куда ближе к эталону идеального самца, чем остальные. Как только женщина перестает воспринимать тебя как угрозу, включаются её усиленные вирусом инстинкты.
– То есть, это потому, что я рожей похож на питекантропа, что ли⁈ – понимаю я трудную правду своего скрытого обаяния.
– Ты сейчас кажешься мне очень милым и очень желанным… несмотря на то, чем мы занимались последние два дня! – лукаво говорит мне женщина, – И я бы очень не против продолжить. Правда, иначе. Ну, не туда…
Ох‑ре‑неть.
Пытаясь переварить услышанное, я пёрся вслед за инопланетной дояркой, пока мы не вошли в полукруглый зал, освещенный только по центру. Пол зала устилала та же багровая мездра, что и всё остальное в этом улье пришельцев, а еще, строго по центру комнаты, её давил своей микрозадницей очень маленький, сухонький, но чрезвычайно головастый грей. При виде его из нимфы тут же выдуло эмоции, от чего она бравым солдатиком замерла у входа, лишь сообщив мне:
– Сядь напротив уважаемого старейшины, смотри ему в глаза, постарайся освободить голову от мыслей. Не говори вслух, это очень помешает. Вы сможете общаться мысленно.
Страха и нервов не было. Я даже не думал о том, что меня ждёт. Сейчас, даже садясь прямо перед крошечным древним пришельцем, нервничать не получалось. Ответы требовались как кислород, срочно, еще вчера. Одно дело жить в дурдоме, другое – не знать, кто ты и что с тобой может случиться в любой момент. Джек Регал, Хемсворт, Яго. Где они? Куда исчезли? Могут ли вернуться?
Ответы были прямо передо мной, в существе, которое могло бы уместиться у меня на ладони.
– «Я бы с удовольствием насрал бы тебе на эту ладонь!», – внезапно в моей башке заговорил сварливый, но очень бодрый старческий голос, – «Увы, мы не умеем срать! А жаль! Очень жаль!»
– «Что, даже срать не умеете?», – ошарашенно подумал я в ответ, глядя на совершенно, полностью и абсолютно, безучастное хлебало древнего грея, безразлично смотрящего куда‑то мне в пупок своими черными глазами. Разница с живостью голоса, прозвучавшего в моем сознании, была… колоссальной.
– «Даже мимики почти нет, пацан», – с глубокой грустью, но также живо, откликнулся новый голос в моем разуме, – «Полный голяк! Ладно, давай выдыхай и сосредодрачивайся, чую, нам предстоит веселое путешествие! В черепушке твоей так насрано, что придётся попотеть!»
– «Эй, дед!», – испугался я, – «Ты же только посмотреть!»
– «Не тупи, молодой! И булки расслабь», – посоветовал мне инопланетный суперпенсионер, – «Я‑то смотреть буду, а вот ты… В общем, поехали!»
Успокоиться особо не вышло, даже подумать «мама!» не получилось. Чернота глаз необычного существа бросилась на меня, разворачиваясь бескрайним пологом, сомкнулась и… куда‑то унесла.
Меня выкинуло на войну. Грязь, разрывы, привычная глухота в ушах. Нечленораздельные крики. Привкус крови на языке. Визг рикошетов. Тело знает, что делать, обычное человеческое тело в грязном камуфляже. Перехватив винтовку, оно бежит по окопу, пригнувшись, отталкиваясь плечом от стенки. Держаться у неё – повышает шансы. Здесь нет ничего, кроме шансов. Впереди сидящий солдат, содравший с головы каску и смеющийся в небо. Воняет мочой. Его руки пусты, а значит, можно просто перескочить и бежать дальше. Скоро поворот, так что и в спину не выстрелит, если с ума сошёл.
…пути? Куда я бегу? В окопах, вроде, воюют. Какая боевая задача?
Поскальзываюсь, падаю мордой в грязь, успевая закрыть глаза, до того, как это жидкое дерьмо обмажет мою рожу. Ошибка. Под веками чернота, она снова окутывает всё.
Сцена, стою на ней с гитарой, ору в микрофон, софиты жарят как в аду, передо мной безумствует толпа. Толпа? Нет. Три с половиной миллиона человек, живой концерт в Берлине. Пою, надрывая глотку, выдавая всё, на что способен. Зажигаю. Гитара воет от драйва, мокрые волосы то и дело шлепают по лицу и груди, когда трясу башкой. В голове то и дело проносится ехидная мысль, что за концерт, этот концерт, я получу бабок больше, чем зарабатывает десяток человек за жизнь. Нормальных таких человек, с высшим образованием, женой, детишками, прочим дерьмом. Не таких как я.
Три с половиной ляма рыл, хавающих моё дерьмо. Вживую. Это не заводит, это бесит, от чего выдаю еще больше драйва. Я жрал дерьмо, потому что не было выбора. Эти ублюдки пришли жрать моё дерьмо, потому что у них выбора чересчур дохрена.
Софиты жгут, я жгу. Это единственное, что я умею. Вечером буду сидеть выгоревшим и набуханным, а какая‑нибудь молоденькая шлендра, прорвавшаяся в гримерку всеми правдами и неправдами, будет насасывать мой член, пища от восторга и кончая сама по себе. Это будет её гребаный выбор…