Криндж. Тетралогия (СИ), стр. 67
С копьями, мечами, щитами и сука арбалетами! И флажками, мать их так! У каждого бычары в седле такая длинная палка, на которой трепещет флажок! Два десятка гребаных живых бронетраспортеров! С флажками!
– Сука! Сука! Сука! – пришпиленный к сиденью, я ругался черными словами из‑за того, что нужно было привставать, для того чтобы видеть, куда ехать, – Выдерните гребаные болты!
– Сиди, сэр Идиот! – провизжала почти победно рейла, с чем‑то возящаяся у меня за спиной, – Пацаны! Я гранаты нашла!
– Давай их сюда!
– Да вытащите болты, ироды! Я даже обернуться не могу!
– Крепче за руль держись, дегенерат волосатый! Мы из‑за тебя в такой ситуации!
– Вы меня предупре…
– Заткнись!!!
Это было больно, обидно и досадно. Мало того, что ты в смертельной опасности, пришпиленный к креслу, скачешь по кочкам так, что впившиеся в спину острия болтов делают тебе очень «хорошо», так на тебя еще орут и обзываются! Да ладно бы это, а вот невозможность посмотреть назад меня просто убивала! Приходилось ехать, не контролируя ситуацию! Доверяясь двум мелких чертям и пропоносившемуся свинобразу!
…а теперь у них еще и гранаты есть!
А ведь всё так хорошо начиналось. У одноногого лавочника нашлось пиво, мы с ним быстро раскидались по припасам и картам, заплатил я, причем, не терракоинами, а золотыми кошачьими закорючками. Ну погрузили, я сказал, что скоро вернусь, а сам вернулся и присел на уши этому замечательному обычному человеку, которому некуда было деваться. С одной‑то ногой. Рассказал ему несколько прохладных историй, отошел от маразма последних дней. Ну отлично же сидели!
И тут крики, вопли, выстрелы! Болты эти чертовы, прошившие спинку сиденья так, как будто бы её не существует!
– Выше кидай! Выше! Чтобы мужиков с седел посшибало!!
– Ты дура, мелкая⁈ Как я тебе подгадаю тайминг на взрывчатке⁈
– Задолбал! Смотри, как надо!
– Эй! Отдай!! Ты чего творишь?!!
У вас когда‑нибудь бежали струи холодного пота по проткнутой арбалетными болтами спине⁈
Бабахнуло . У меня перед глазами пролетело приблизительно две с половиной жизни из находящихся в голове, а жопа всосала в себя половину кожзаменителя с кресла, вместе со штанами!
– Ура! У нас получилось! – довольный визг Майры заставил радужное сияние перед моими глазами пропасть, а призрака святого Петра, манящего меня рукой, слегка рассеяться.
Но только слегка! Железо снаружи, железо внутри, железо, скачущее под жопой и за жопой – всё это, вроде бы, осталось!
– Они смешались, Криндж! Они задержались! Бери левее! Левее, а не правее! Видишь, там зараженные земли! Радиация! Гони! Туда нормальные не полезут!!
Мне захотелось заорать, что и нам там делать, как бы, нечего, но тут я вспомнил, что мы, вообще‑то, лютые мутанты и жители пустошей, так что вполне перенесем то, что нормальных людей ухадайкает очень быстро, так что, поймав своим орлиным (нет, прищуренным и слезящимся от боли) взглядом непотребный цвет умирающей растительности, я тут же направил машину в нужную сторону. Тем временем за спиной еще пару раз грохнуло, только сейчас, судя по проклятиям рейла, ему так сильно не повезло.
Впрочем, это ничего не изменило. Взлетев на склон, мы скатились по нему уже в окружении родного постапокалиптичного пейзажа, состоящего из засохших корявых растений странного цвета, потрескавшейся земли, пыли и прочего говна. Взметнувшиеся за нами бронированные быки, видимо, слишком увлеченные погоней, колес не имели, но покатиться – покатились за нами, под крики и вопли вылетающих из седел рыцарей. Полный привод, одержав убедительную победу над какими‑то рогатыми скотами, увозил нас вдаль под скрипучие вопли рейлов… прямо в закат.
Ну, недолго, секунд пять.
– Если из меня сейчас не вытащат болты, я начну убивать! – с налитыми кровью глазами пообещал я, – Мурхухн!
– Да что ты какой нежный… – просипел, добираясь до меня, свиночеловек, а затем, видимо, разглядев, что у меня сзади, оторопело выдохнул, – Ого‑го…
Разворотило мне спину здорово, причем даже не болтами, чьи острия оказались с изрядным количеством засечек, а болтанием моего тела в кресле. После того, как я сбавил скорость, морфу пришлось, достав нож, резать по живому, чтобы я смог освободиться от железяк. Это было омерзительно неприятно, по крайней мере, если верить истошно орущему мне. Еще неприятнее было слышать мнение парочки супругов, железобетонно уверенных, что после такого вообще не выживают, поэтому давай‑ка, Криндж, копай себе могилу, пока шевелишься, а мы, так уж и быть, разрешим морфу её закопать.
Посылать в жопу этих умников было своеобразной отдушиной, тем не менее, именно ловкие пальчики рейлы, зашившие грубой ниткой обе дырищи в моей больной спине, и закончили это дело.
– Ну что, сэр Тынесдох, будешь еще задушевно трепаться на вражеской территории? – поинтересовался бывший полицейский, усевшийся за руль.
– А, кстати, да, – усевшийся мне на ноги Дюракс, откуда‑то нарывший пачку сигарет, выпустил облако дыма, спросив, – Откуда ты знаешь их тарабарщину, Криндж? Это же местный язык, он тысяча лет как мертвый.
– Меньше трехста, – прокряхтел я, кое‑как умащиваясь там, где недавно лежала большая изнемогающая свинья, – Это английский. Нам, ашурам, в башку при рождении закачивают разное. Многим базовую личность, а мне запихали какую‑то старую запись. Так вот я умным и получился…
Два черных придурка разного пола аж взвыли от гомерического хохота. Ну ничего, я им еще отомщу…
В зараженной пустоши нам пришлось ориентироваться на подмышки рейлы. Счетчика Гейгера не завезли, так что слушали её авторитетное мнение, быстро проезжая места, в которых Майра начинала потеть (с кислинкой!). Убедившись в том, что нас уже точно никто не преследует, начали рыскать в поисках какого‑либо убежища, чтобы заночевать.
С этим была напряженка. Лежа, я слушал переговоры остальных жителей джипа, оповещавших меня о том, что зданий поблизости нет, только исковерканная вредным излучением природа. Закинув в пасть валявшейся поблизости еды, я вырубился, решив, что с таким элементарным делом как поиск какого‑никакого убежища, мои спутники справятся сами.
Проснувшись, недоуменно моргнул при виде обступившей со всех сторон тьмы, затем моргнул понимающе, услышав раскатистый храп бывшего полицейского, а потом получилось даже негодующе поморгать, потому что на мне (частично на мне!) запросто сопели гребаные супруги Пиамаксы! А охраняет нас кто⁈ Пушкин⁈
Как оказалось, Александра Сергеевича не было даже близко. Вся наша шайка‑лейка заливисто храпела на… обломке эстакады, въезд на который какая‑то подлая рейловская рука полила маслом. Узнал я об этом уже взмахнув руками и отправившись в свободное скольжение, перешедшее в изящный спуск в стиле «голова‑ноги‑голова‑ноги‑и‑молодой‑красивый‑труп». Причем делал я это сурово и молча, даже, можно сказать, с осуждением к той жизненной ситуации, в которой оказался. Спонсором красоты момента была дикая боль, прострелившая мне спину, но об этом я, как уже понятно, умолчал.
И снова седая ночь… ну, то есть звезды перед лицом. На лице глаза, они смотрят вверх, там звезды. За глазами находится ум. Он в данный момент, рассчитывает сложную концепцию возмездия некоторым штопанным презервативам, беззаботно дрыхнущим совершенно неподалеку, но под надежнейшей масляной защитой. Кажется, я добровольно взял на себя собачью вахту…
Вот гады.
– А не спеть ли мне песню…? – прищурился я на все лучше различаемый в темноте джип, – О любви?
Ладно уж, не буду. Всё‑таки дали оклематься. К тому же, меня зовёт природа.
Неподалеку рос куст, похожий на мертвого паука. Корявый, с кучей веточек, сложенных прямо как лапки издохшего насекомого. Подумав, я решил сделать доброе дело, оросив эту растительность. Может, это даст ему шанс?
Могучая настоявшаяся струя ушла между веток‑лапок, я с наслаждением выдохнул, а затем чуть не поперхнулся, когда «куст», издав тихий скрипучий вопль‑бульканье, начал сучить этими самыми лапками. Ему явно не нравился душ, но меня уже было не остановить. Да и неправильно это, когда кусты оживают. Сиди расти, едрена вошь, какого черта людей нормальных пугаешь⁈