Криндж. Тетралогия (СИ), стр. 25

Я не видел его ни разу в жизни, но узнал сразу же. Сутулый, высокий, тощий, лет пятидесяти пяти на вид, хотя я точно знал, что ему не больше сорока трех. Лицо как будто вырезано из гранита, резкое до отторжения. Тяжелый взгляд карих глаз и порочная усмешка подонка, знающего истинную суть мира.

Джек Регал. Крикун.

Король воскресшего рока, вновь поднявшего голову в тридцатые. Не просто поднявшего, вскинувшего. Олдскул, вышедший на новые обороты, захвативший умы и выдувший мозг из миллионов и так не слишком полных молодых голов. Большей частью — благодаря этому ублюдку, Новому Королю. Иконе и глашатаю воспрявшей музыкальной традиции, его знамени, его иконе. Секс, наркотики и рок сотрясли Землю, когда из преисподней выполз этот козёл.

На самом деле его звали Дерек Спиллсвелл, он был хорошо отдрюченным жизнью сиротой из Бруклина, района Нью-Йорка. Сын иммигрантской пары, норвежки и венгра, этот придурок рано остался сиротой, сполна хлебнул прелестей улиц крупнейшего города на планете, наглотался разной дряни так, что у него огрубели голосовые связки. Когда к нему пришла слава, на гребне которой он понесся прямо в могилу, вся жизнь Джека Регала представляла из себя бесконечный праздник. Девки, наркотики, музыка. День за днем, неделя за неделей, год за годом. Сотни скандалов, тысячи исков, миллиарды поклонников. Реки женских слёз.

Всё это знание вливалось в меня при виде Регала как будто концентрированным потоком данных.

— Я был просто удачливым сукиным сыном, — мрачно ухмыльнулся стоящий передо мной человек, — А вот ты, Маттиас… вот ты реально был конченой мразью! Кто бы мог подумать…

Имя ударило меня как обухом. Стоять, пялиться на знаменитого алкаша, а потом неожиданно понять, что ты не в виде чудовища с рожей, способной вылечить любой запор, а в своём родном теле? Плевать на тело… память!!

Маттиас Хемсворт, Техас, год рождения тысяча девятьсот восемьдесят третий. Старший сержант Армии США, специальные операции. Шесть наград, сотня боевых выходов. В две тысячи четвертом получил контузию на Балканах и с десяток осколков в мясо. Выбираться пришлось самому, меня списали как потерю. Это заняло почти месяц. Оставшееся мясо зажило, а вот мозгоправы, посовещавшись после обследования, настояли на комиссовании с почетом. Их было сложно осуждать. У меня был ПТСР и непонятные рубцы на печени, зато не было одного глаза, двух третей члена, способности иметь детей, а также, благодаря осколку, попавшему в череп (из-за которого я лишился глаза), возможности спать более четырех часов подряд.

На гражданке с таким набором мне было делать нечего, поэтому я отправился искать себе смерти среди «диких гусей». И искал её еще целых восемнадцать лет, отправив к праотцам кучу народа, пока снайпер в Нигерии не запустил мне семь-шестьдесят-два в брюхо. Сзади.

Стою, вспомнив, кто я, разглядываю своё собственное тело. Крепкое, жилистое, знакомое, исчерченное шрамами. Четыре пулевых, с десяток ножевых, ожоги, осколочные. Я много раз ходил по краю, но всегда оказывался в дамках.

— Тот еще урод, говорю же, — мрачный удовлетворенный тон Кри… Джека сменился удивлением, — Опа! И ты здесь!

По сравнению с нами, обычными людьми, Яго выглядел устрашающе, гротескной пародией на человека. Сейчас, глядя на «свое» тело, я не понимал, как такого зверя пускали в города, как Крис вообще не сдох от ужаса, увидев такого монстра рядом. Не истощенный, не изголодавший, мутант был похож на машину, созданную для убийства всего живого, особенно с этим мрачным выражением лица и глазами, прячущимися в тени надбровных дуг. Каждая из его рук была толщиной с моё бедро, а уж если брать дохловатого Регала, то там вообще речь шла о туловище.

Но это было не самым странным, от Яго, того самого Малого, шла своя река информации. Если Джек Регал ощущался кислотной вечеринкой, лихорадочно-ядовитым морем похоти, алкоголя и остервенелой ярости, то мускулистый монстр был чем-то противоположным. Спокойствие, одиночество, печаль. Однообразные странствия по разнообразным местам. Тоска и обида. Насилие? Да, но как нечто неважное, какое-то побочное явление, тут же ускользающее из поля зрения.

— А ты… — начал рокер, но тут же замолчал.

Заговорил монстр. Грубым, но очень спокойным, меланхоличным голосом.

— На нас применили нейропрограмматор, — поведал он, — Подчиняющее устройство для примитивных. Нас спутали с примитивным. Меня раньше часто путали. Применяли. Бесполезно… было. Сейчас всё иначе. Эта штука сломала у нас в голове барьеры, которые нас разделяли, сломала нашу программу. Мы все сейчас сольемся.

— Дерьмо! — тут же отреагировала бывшая рок-звезда, — С вами, с утырками⁈ Да ни за какие…

— Это неизбежно, — грустно откликнулся мускулистый гигант, — Процесс уже начался.

Не став мешать рокеру истерить, я просто сел там, где стоял, пытаясь справиться с нахлынувшими воспоминаниями, прорвавшими блокировку. Этот нейропрограмматор, чем бы он ни был, вернул мне себя и… это была безрадостная находка. На мгновение я потерялся, спутав себя с тем, что шло от Яго — такой же тоской и безысходностью, которые проходили лишь во время непосредственной опасности. Когда пули свистели над головой, рвались осколки и слышались крики умирающих и убивающих — только тогда я чувствовал себя живым. Еще до балканских осколков. До выстрела в спину.

Я как героиновый наркоман шёл на новую войну не потому, что любил кровь и деньги, а чтобы жить там. В гуще боя, на минных растяжках, в глубоких развед-рейдах, я вовсе не искал себе смерти, наоборот, оттачивал навыки, чтобы воевать лучше и лучше. Раз за разом испытывать новые всплески гормонов в крови, побеждать, выживать, идти дальше. Иной жизни я не знал, полгода на гражданке едва не заставили меня взять в руки оружие и отправиться в ближайший молл, чтобы сдохнуть в перестрелке с полицией.

Видимо, Джек Регал прав, я тот еще ублюдок. Теперь только этому конец, нас троих начинает тащить друг к другу, мы начинаем смешиваться в прямом смысле этого слова. Трое мертвецов, каждый из которых стремился к смерти еще будучи живым. Теперь мы с Регалом лишь пакеты данных, которые были запиханы в голову монстра, но… более живые, чем он сам. Это абсурдно и забавно, а еще вызывает… предвкушение. Не только у меня, но и у матерящегося по-черному рокера, лишь делающего вид, что ему это глубоко противно. Увы, но это не реальность, в которой можно обмануть словами, мы чувствуем друг друга, становимся друг другом.

Сливаемся.

Никакой борьбы, никаких попыток завоевать контроль, стать главным. Этого просто не может быть, нас сметает бурей из объединяющейся памяти, опыта, навыков и ухваток. Ни мне, ни моим бывшим соседям просто не на что опереться в этом кавардаке, нечего отстоять, мы и есть кавардак. Хаос, который либо развоплотится, либо создаст что-то своё.

Кого-то своего.

Это уже будем не мы.

///

Кинкейд трясся в кузове разваливающего пикапа рядом с лежащим телом преданного им мутанта и молился о том, чтобы дело выгорело. Свой ствол выходец из деревни размороженных держал в кобуре, да и ни к чему им было размахивать в трясущемся по грязевой дороге автомобиле. Три обреза, заряженных крупной картечью, постоянно щекотали ребра беспамятному громиле. Бандиты, ехавшие с ними, хотели жить, поэтому не сбавляли бдительности.

Крису не повезло. Они с Кринджем прибыли в Засилье, когда Гамлет, его «знакомый» из города, собирался в очередной рейд. У этого босса был нейропрограмматор, с помощью которого обычно вербовали «верзил», но завидев, кого собирается им поработить Кинкейд, Гамлет выставил совсем не ту цену, которую ожидал услышать Крис. Их взяли с собой на дело. Торговаться было не с руки, человеку пришлось подписаться на рейд. Теперь вереница старых, еле живых автомобилей, работающих на примитивном бензине, медленно ехала в дебри леса, туда, где парочка охотников обнаружила логово окопавшихся пиратов.

Правда, они с Кринджем могли и не доехать. Обычные «верзилы» или, как их называют, примитивы, после получения живительной нейрограммы вырубались минут на десять, а затем поднимались, целиком и полностью преданные тому, кто был записан в программатор как целевой объект. Только вот эти твари, похожие на увеличенные в два (а если говорить о Крисе, то в три) раза людей, в «диком» виде были тупыми ублюдками, которых держали только из-за чудовищной силы и выносливости. Криндж же был чем-то иным… Он уже четвертый час лежал неподвижно.